Зажили ли твои ожоги хоть немного с тех пор, как я писала в прошлый раз?

Я уже привыкла к жизни в императорской столице. Пока мне довелось побывать лишь во дворце Гентан, обители Талантливой супруги, но раз уж я здесь, хочется осмотреть всё, куда позволят войти.

Внутренний двор полон великолепия. На каждом шагу встречается нечто такое, от чего невольно замираешь в восхищении. Здешние изысканные узоры дарят столько новых идей, что я мечтаю однажды заглянуть в гончарные и вышивальные мастерские.

Кстати, о сокровенных желаниях: я слышала, что ради обряда в главный дворец прибыла шаманка. Говорят, она наделена божественным даром и сотворила бесчисленное множество чудес. Меня переполняет гордость оттого, что женщина столь долго и преданно служит государству. Как бы мне хотелось послушать её! Молюсь, чтобы и я однажды смогла принести пользу стране как одна из её дев.

Женщины внутреннего двора, и в особенности придворные дамы, так нарядны и полны жизни. Мне то и дело напоминают, что нелюдимой затворнице из дома Ген здесь не место. И всё же я обязана исполнить свой долг и развить дарования, которыми наделил меня Великий Предок.

Я не отличаюсь красноречием, зато всем сердцем люблю переносить на вещи узоры, рождающиеся в воображении. Надеюсь, однажды какое-нибудь из моих творений принесёт утешение Его Высочеству. Мы, представители дома Ген, — воины, искусные в ковке оружия. Но в каком-то смысле нас можно назвать мастерами даже более тонкими, чем люди дома Кин.

Вместо железного меча я выкую ослепительное произведение из золота — и озарю им человеческие сердца.

Правда, не знаю, оправдает ли это ожидания нашего дома.

Я знаю, как сильно ты ненавидишь родителей за их жестокость и честолюбие. Но верю, что и у них есть свои страхи и надежды. Поэтому я сделаю всё, что в моих силах, как дева дома Ген.

Письмо вышло длинным. Скоро напишу снова, а пока — будь хорошей девочкой.

С любовью,

твоя старшая сестра

***

Второе испытание Обряда почитания началось в куда более гнетущей и торжественной обстановке, нежели накануне.

Отчасти оттого, что на сей раз дев не вытаскивали прямо из постелей, а чинно привели к месту сбора в полном церемониальном облачении. Но главной причиной стала усиленная охрана. Вчерашнее обрушение шатра наделало шума, и хотя полномасштабное расследование отложили до конца священной церемонии, число стражей удвоили во избежание новых бед.

Императора, шаманку и свиту взяли в плотное кольцо воины и «Орлиные глаза». И не только ради защиты — стража бдительно следила, чтобы никто не оступился и не рухнул в воду.

Ведь второе испытание проходило в самом сердце главного дворца, на берегу Источника Фиолетового Дракона.

Небольшой водоём прятался за чередой лесов и водопадов. Предания гласили, что его гладь, чистая как зеркало, отражает саму истину, а вода мгновенно исцеляет любые раны. В незапамятные времена некий мудрец даровал это священное место государству.

Именно поэтому место шаманки сегодня возвышалось даже над местом Императрицы, ведущей обряд. Перед вступительной речью жрица вознесла молитву богу чистоты, обитавшему в источнике.

В государстве Эи, где правящую семью почитали как прямых потомков дракона, лишь шаманы признавались официальными жрецами.

Считалось, что на заре времён весь материк возник из дыхания Великого Предка. Томясь от одиночества, бог призвал к себе владык земледелия и смерти, а затем, чтобы развеять скуку, они вместе сотворили людей. Боги послали на землю дракона направлять человечество, и от него пошёл императорский род.

В жилах правящей семьи текла драконья кровь, дарующая им драконью ци — силу, соизмеримую с божественной. Однако время от времени и среди простолюдинов рождались те, кто слышал голоса небес. Непорочность души позволяла им общаться с божествами — это и называли божественным даром.

Так появлялись шаманы.

В большинстве своём они служили в святилищах Великого Предка, не разделяясь на мужчин и женщин. Состоя при Ведомстве божеств, шаманы занимали положение, равное чиновничьему. В их обязанности входило чтение будущего и вознесение молитв на государственных церемониях.

У кромки воды завывала Анни — опытная шаманка, отдавшая главному дворцу более тридцати лет. Нижнюю половину её лица скрывала белая ткань: смертной не подобало осквернять дыханием землю, сотворённую Великим Предком. Сложный узор на головном уборе, поблескивающее на груди крошечное зеркало — весь её облик внушал трепет.

Пока хриплый голос тянул древние строки, от хрупкой старушечьей фигуры исходила подавляющая мощь. Все собравшиеся, включая дев, благоговейно склонили головы.

«Ах, какие чудные ледяные иголочки! Вот бы с хрустом раздавить парочку ногой».

Впрочем, благоговели не все. Среди присутствующих нашлась одна на редкость беззаботная особа.

Ко Рейрин, чей образ считался эталоном добродетели, прятала за серьёзной миной откровенно праздные мысли. Шу Кейгецу и Рири уже успели выяснить: за утончённым фасадом идеальной девы скрывается натура диковатая и донельзя простая.

Вот и сейчас, опустив длинные ресницы и притворяясь глубоко тронутой молитвой, Рейрин беспечно витала в облаках.

«Никогда раньше не бывала у Источника Фиолетового Дракона. Как здесь, оказывается, красиво! И сколько зелени... Вода у берега взялась льдом. Интересно, а корюшка тут ловится? Хотя откуда в священном источнике рыба».

Отвешивая источнику церемониальный поклон, она размышляла о рыбалке.

«Ой... Там юдзу растёт. Плоды уже желтеют. Может, тайком залезть на дерево и сорвать парочку после обряда?»

Выражая почтение духам леса, она строила планы по налёту на фруктовые деревья.

Увы, запертая в собственном, вечно хворающем теле, Рейрин могла воплотить в жизнь от силы десятую часть своих задумок. Обожжённая нога всё ещё ныла, и от этой физической немощи она пуще прежнего грезила о том, как расправит крылья и всласть набегается.

«Эх... Выпал такой шанс пожить самостоятельно, а я весь вчерашний день убила на перетирание трав. Какая тоска».

Вернувшись во дворец Коки после первого испытания, она ощутила, как старательно игнорируемая боль нахлынула с удвоенной силой. Ожог был пустяковым, но для хрупкого здоровья Рейрин любая царапина грозила обернуться смертельной лихорадкой. Пришлось срочно готовить мази от заражения и варить жаропонижающее — так день и пролетел.

Она даже не успела расспросить Хошун о её загадочных словах, а Сейку — о подробностях обрушения.

«Ясно одно: и Добродетельная, и Нравственная супруги вели себя крайне подозрительно», — размышляла Рейрин, не поднимая склонённой головы.

Яд в румянах и рухнувшая колонна — очевидные ловушки, расставленные на неё саму. Кейгецу искренне недоумевала, почему на неё вечно сыплются беды, но правда заключалась в том, что она просто принимала удары, предназначавшиеся Рейрин. И мириться с этим было тяжелее всего.

«Как же скверно, что я втянула во всё это бедняжку Кейгецу... Благо, охрану усилили, так что враги на какое-то время залягут на дно».

Когда угрожали дорогим ей людям, Рейрин впадала в холодную ярость. Но к покушениям на собственную жизнь относилась философски. Бояться — лишь тратить силы впустую. Ударит враг — уворачивайся и бей в ответ. Боевого духа и невероятного везения ей всегда хватало, чтобы выходить сухой из воды.

«Главное — не позволить госпоже Кейгецу снова стать живым щитом».

Рейрин тревожилась за подругу. Той катастрофически, фатально не везло. Кейгецу и сама как-то обмолвилась, что словно магнит притягивает к себе неприятности.

Скосив глаза, Рейрин заметила поникшие плечи Кейгецу. Лицо девушки казалось осунувшимся, и эта напряжённость не спадала со вчерашнего дня. Рейрин мечтала сесть и поговорить с ней по душам, но ожоги спутали все планы.

— Внемлите, девы! Объявляю второе испытание Обряда почитания.

Молитва оборвалась, и вперёд величественно шагнула Императрица Кеншу. То ли из-за присутствия Императора, то ли из-за вчерашнего инцидента с шатром, лицо её напоминало высеченную из камня маску.

Её голос прозвучал властно и холодно:

— Истинная супруга Императора обязана чтить богов и предков. Посему каждая из вас создаст произведение во славу Источника Фиолетового Дракона и преподнесёт его святилищу. Будут ли это стихи, картина, или и то и другое — решать вам.

По знаку Императрицы безликие придворные дамы бесшумно вынесли низкие столики, уставленные тушечницами и кистями.

Девам позволялось творить либо перед лицом Императора, либо у кромки воды — с молитвой в сердце. Главное — успеть закончить работу, пока не истлеет палочка благовоний.

На каждом столике лежало по одному листу глянцевой рисовой бумаги тончайшей выделки. У нижнего края алел священный знак — тот самый узор с головного убора шаманки, нанесённый составом, похожим на киноварь.

— Закончив труд, представьте его Его Величеству, а затем передайте шаманке для подношения. Помните: вы обращаетесь к богу чистоты. Пусть каждый взмах кисти будет взвешенным. И заклинаю вас: не касайтесь священного знака. Он нанесён рукой самой шаманки.

По сути, это было традиционное состязание в каллиграфии и живописи. Но на сей раз жюри оценивало не только талант, но и веру.

Подношение святилищу отличалось от светского искусства. Здесь форма уступала место сути — искренней молитве. Можно было залить картину ослепительным светом, прославляя Великого Предка, или вплести в рисунок изящные строфы.

Раз уж требовалось почтить источник, идеальным выбором стал бы прозрачный пейзаж, увенчанный хвалебной одой. Неуверенные в живописи могли ограничиться поэзией, а обделённые поэтическим даром — рисунком.

Девы учтиво поклонились и разбрелись по берегу, выискивая место по душе. Умнее всего было сесть на солнце, чтобы пальцы не свело от холода, и так, чтобы источник представал в лучшем ракурсе.

Рейрин дёрнулась было к Кейгецу, но та, перехватив её взгляд, поспешно отвернулась и зашагала прочь. Хотелось догнать её и стиснуть в объятиях, но Рейрин сдержалась — нельзя отвлекать соперницу от работы.

Она поискала глазами Хошун и Сейку, однако и след их простыл. Решив допросить их при первой же возможности, Рейрин вернулась к заданию и быстро присмотрела себе местечко.

Поскольку фотографическое сходство не требовалось, пейзаж её мало волновал. Устроив столик на залитом солнцем пригорке, она радостно объявила, что ей «нужно собраться с мыслями», и упорхнула гулять. Грех упускать шанс насладиться природой в кои-то веки в одиночестве.

Вдоволь нахрустевшись инеем, Рейрин дотянулась-таки до плода юдзу и с наслаждением вдохнула его терпкий аромат.

Слегка утомившись, она вернулась к бумаге и неспешно взяла кисть. Тушь ещё не была растёрта, но пальцы уже привычно крутили древко — Рейрин якобы ушла в глубокие раздумья.

Нет, она вовсе не валяла дурака. Ни капельки.

«Ой! Что-то я засиделась. Соберись, Рейрин! Ты дева на священном обряде... Интересно, а если со всей дури швырнуть в источник булыжник, лёд проломится?»

Попытка сосредоточиться с треском провалилась.

Рядом не было назойливых фрейлин, готовых визжать «Это опасно!» при каждом её шаге к воде. Не было кузена, который строго спросил бы: «Чем это ты занята?» — стоило ей потянуться за камнем. Разумеется, соблазн проверить лёд на прочность, послушать его хруст, а то и прокатиться по нему, был непреодолим.

Судя по длине благовония у трона Императора, время ещё терпело. Кивнув собственным мыслям, Рейрин пошла на компромисс: подхватила бумагу с кистью и вновь зашагала вдоль берега — искать, где лёд потолще.

И тут со стороны нависающих скал раздался визг:

— Я же велела принести чистый лист!

Кейгецу в ярости распекала придворных дам. Столик стоял прямо у её ног — похоже, она уже начала писать.

И, судя по всему, опрокинула тушь.

— У меня пальцы окоченели, вот рука и дрогнула! Я начну заново. Несите новую бумагу!

— Листы для подношения освящены лично шаманкой. Вы разве не видите печати? Запасных нет, — ледяным тоном отчеканила фрейлина с закрытым лицом.

— Нам велели не трогать печать, но никто не говорил, что бумага в единственном экземпляре! — взвилась Кейгецу, но дамы, не проявив ни капли сочувствия, просто развернулись и ушли. — Стоять! Я кому говорю! Это вы виноваты, что не запаслись бумагой!

— Госпожа Кейгецу?

Кейгецу, в бессильной злобе топнувшая ногой, вздрогнула. Обернулась и поспешно отвела взгляд.

Рейрин подошла ближе и, мягко улыбаясь, протянула руку.

— Вам нужна бумага? Если хотите...

— Оставь меня в покое! — Кейгецу так яростно ударила по протянутой руке, что раздался звонкий хлопок. — Не лезь не в своё дело!

— Но, госпожа Кейгецу...

Рейрин растерянно моргнула. Губы Кейгецу искривились в злой усмешке.

— Зачем пришла? — ядовито бросила она. — Решила пожалеть меня? Тебе-то хорошо, сидишь себе, ни о чём не тревожишься. Первое место уже в кармане, какое тебе дело до моих клякс!

Кейгецу явно искала повод сорваться. Но сейчас, осыпая Рейрин оскорблениями, она не прожигала её взглядом, как раньше. Половина этой ярости предназначалась ей самой — за неловкость и слабость. В уголках её глаз блестели злые, беспомощные слёзы.

— Госпожа Кейгецу.

— Снова пришла спасать? Обойдусь. Терпеть не могу твою слащавую, навязчивую доброту!

— Выслушайте меня...

— Или ты пришла поглумиться? Услышала крики и прибежала поглазеть? Понимаю! Ничто так не тешит эго, как вид чужого провала...

— Вот, — Рейрин просто достала что-то из рукава и вложила в дрожащие руки Кейгецу, прервав её тираду. — Возьмите.

— А? — Кейгецу непонимающе уставилась на ладонь. И тут же ошарашенно выпучила глаза. — Что это?!

— Куколка для проклятий. Считайте её талисманом на удачу.

На ладони лежала вырезанная из дерева фигурка девочки. Сплошь утыканная иглами.

— К-кукла для проклятий?! — Кейгецу отшатнулась.

— Я же говорю — талисман! Мне её подарила Рири, я с ней не расстаюсь. Она такая милая, а главное — в неё очень удобно втыкать иголки. Носишь с собой, и если вдруг шов разойдётся, иголка всегда под рукой. К тому же, — Рейрин смущённо улыбнулась, — вчера я переставила иглы, думая о вас. Вколола их точно в те точки, которые снимают напряжение и прогоняют уныние. Если кольнёте себя, глядя на неё, вам сразу полегчает! Так что всё будет хорошо, не расстраивайтесь!

— Ничего хорошего я в этом не вижу! — выпалила Кейгецу. И вдруг осеклась, бессильно опустив плечи.

Она изводила себя сложными, болезненными чувствами к Рейрин, но один такой нелепый диалог — и вся злость показалась до смешного абсурдной. Перед ней стояла девушка, чья логика не поддавалась земному осмыслению. Кейгецу уже сама не понимала, из-за чего так бесилась.

«Сколько бы я ни язвила, ни оскорбляла её, для неё это всё — не больнее комариного укуса».

Абсолютное великодушие Рейрин — или, скорее, её непробиваемая простота — сняло с Кейгецу тяжкий груз вины.

— Забудь, — пробормотала она. В голосе ещё сквозило раздражение, но прежняя агрессия испарилась.

— Вы испортили бумагу? — мягко спросила Рейрин.

На сей раз Кейгецу ответила честно.

— Да. Рисовать я не умею, поэтому решила написать длинное стихотворение. Но руки так дрожали от холода, что я выронила кисть... Испортила лист, не успев вывести ни единого иероглифа.

Вся верхняя часть листа была залита чернотой. Отрезать кляксу не вышло бы, а попросить обычную бумагу не позволяла проклятая печать шаманки.

— Думала как-то вписать кляксы в текст, но ничего не вышло. Вот я и взбесилась. А эти куклы расфуфыренные даже не попытались помочь.

Кейгецу от стыда добела стиснула край рукава.

— Вот как, — беззаботно отозвалась Рейрин. — Тогда давайте меняться.

— Ещё чего! — вскинулась Кейгецу.

Рейрин приложила ладонь к щеке, искренне недоумевая:

— Почему? Я совсем не против клякс. Для моей задумки они подходят просто идеально.

— Идеально?! Хватит врать. Не надо строить из себя великомученицу.

— Да я с самого начала задумала нарисовать взмывающие над источником брызги! Ваши кляксы — именно то, что мне нужно.

В живописи тушью ценилась естественность. Изобразить хаотичные брызги так, чтобы они не выглядели искусственными, — задача не из лёгких. Рейрин клялась, что случайные пятна сэкономят ей кучу сил.

— Серьёзно? Брызги? На такой спокойной воде? Только не говори, что выдумала это ради меня.

— Если в искусстве слепо копировать реальность, оно теряет душу. В этом источнике обитает дракон! Если мы прославляем его, разве богу чистоты не придётся по вкусу капля динамики? Я хочу, чтобы вода бурлила!

Её глаза горели таким неподдельным азартом, что заподозрить здесь простую жалость было невозможно. Для Кейгецу это было спасением, и она сдалась.

— Ну, раз так... я согласна.

— Чудно! Ах да, должна предупредить: моя бумага слегка пахнет юдзу. Простите, если запах покажется резким.

— Пахнет? Ты надушила бумагу?

— Да. Тушь на печати шаманки какая-то странная. Запах меня отвлекал, вот я и капнула соком, чтобы его перебить.

— Надо же. Какой у тебя тонкий нюх.

Сама Кейгецу никакого запаха от печати не чувствовала. Но, поднеся лист к лицу, действительно уловила свежий, бодрящий цитрусовый аромат.

Рейрин пропитала бумагу соком просто по прихоти: «Раз уж подносим богу чистоты, пусть пахнет свежестью». Даже эта мимолётная, абсурдная забота лишний раз напомнила Кейгецу о пропасти между ними.

— По мне, так даже лучше, — проворчала она, забирая лист и злясь на себя за то, что язык не поворачивается просто сказать «спасибо».

Но когда Рейрин снова попыталась всучить ей иглоукалывательную куклу, Кейгецу отшатнулась как от огня.

— Нет! Убери!

— Ну же, не стесняйтесь! Она принесёт гармонию и телу, и духу. Я ведь подбирала точки специально под вашу конституцию...

— Да прекрати ты, у меня мороз по коже! Спрячь немедленно. Если эта старуха её увидит, нас обеих казнят за чёрное колдовство!

Рейрин тяжело вздохнула, убирая деревяшку в рукав.

— Вечно вы всё преувеличиваете. Да, на первый взгляд она выглядит жутковато. Но мудрая шаманка сразу поймёт, что это лишь пожелание здоровья дорогой подруге!

— Кто там что поймёт?! — фыркнула Кейгецу, криво усмехаясь. — У этой шарлатанки нет и капли божественного дара. Пусть дурачит других, но меня ей не провести.

Получив чистый лист, Кейгецу мигом обрела почву под ногами и тут же принялась поливать грязью тех, кто ей не нравился.

— Правда?

— Абсолютная. Поразительно, как люди этого не видят. — Заметив удивление Рейрин, Кейгецу приосанилась. — Запоминай. В этом мире есть лишь две силы, превосходящие человеческий разум: драконья ци и божественный дар.

Эти крохи знаний Кейгецу собирала по крупицам, тайно изучая запретные свитки.

Драконью ци Великий Предок даровал первому Императору, который, если верить мифам, был настоящим драконом. Сила эта передавалась исключительно по крови. За века она поблекла, но когда-то императоры одним лишь желанием меняли погоду и подчиняли умы.

Божественный дар — полная противоположность. Это врождённый талант смертных с безупречно чистой душой слышать шёпот небес. Они предсказывали будущее и заимствовали частицу силы богов для сотворения чудес.

А вот даосские искусства учили тому, как вырвать эту силу силой. Как уравновесить инь и ян через обряды и заклинания, чтобы обрести могущество. Прежний Император запретил эти практики под страхом смерти. Он объявил кощунством саму мысль о том, что люди с грязными душами смеют тянуться к силе Великого Предка ради корысти. Даосизм заклеймили тёмным колдовством, а его плоды стали звать «магией».

Но Кейгецу знала правду. Сила есть сила. Разница между легальным шаманом и подпольным даосом заключалась лишь в том, что первого государство дрессировало с пелёнок, а второй учился сам, прячась по углам.

Прежний Император просто боялся. Боялся, что кто-то обретёт мощь, способную потягаться с его драконьей ци.

— Выходит, и вы, и госпожа Анни владеете одной и той же силой? — уточнила Рейрин.

— Владели бы, не будь она пустышкой. Я слушала её молитву — там ноль божественного дара. Голову даю на отсечение: она всю жизнь выезжает на актёрском мастерстве. Красиво завывает, кидает расплывчатые предсказания и напускает туману, — ядовито выплюнула Кейгецу, припомнив высокомерный взгляд старухи.

Сначала она была слишком зла на Рейрин, чтобы приглядываться к шаманке, но теперь её бесило, что её труд будет оценивать бездарная шарлатанка.

— Но ведь пророчества госпожи Анни часто сбываются. И она спасла многих своими травами. Его Величество доверяет ей.

— Привычка — страшное дело. Императору просто удобно держать при себе толкового лекаря под маской пророка. Но если она держится на плаву только за счёт сказок о своём «даре», её песенка спета.

— Почему же?

— Потому что во дворце появился тот, чья мощь неоспорима. Принц Гёмей. — В голосе Кейгецу зазвучало неподдельное благоговение. — Его драконья ци пробирает до костей. Я, как практик даосизма, чую эту силу. По сравнению с ним и моя магия, и этот пресловутый божественный дар — жалкие искры. Пока принц рядом, фальшивку старухи раскусят в два счёта.

Рейрин тихо ахнула, опустив глаза, но Кейгецу вошла в раж и ничего не заметила.

— Госпожа Кейгецу...

— Пока Император защищает её, она может задирать нос. Но стоит принцу взойти на трон — и её вышвырнут на улицу. Кому нужны шаманы-сказочники, когда правитель сам способен творить чудеса?

— Г-госпожа Кейгецу, может, хватит...

— Держу пари, она ночами спать не может от страха. Весь этот пафос — просто защитная реакция. Строит из себя посланницу небес, чтобы никто не посмел ткнуть в неё пальцем!

Кейгецу знала, что злословить нехорошо. Но это так опьяняло! Это возвышало её над окружающими, дарило иллюзию контроля.

Она уже довольно улыбнулась, готовая сменить тему, как вдруг за её спиной сухо кашлянули.

Кейгецу подскочила как ужаленная. Обернулась — и вся кровь отхлынула от лица.

В двух шагах от неё стояла Анни.

Сколько старуха успела услышать — неизвестно. Но, судя по её ледяному, пронизывающему взгляду, последние фразы достигли цели.

— Простите, — пискнула из-за спины Кейгецу Рейрин. Она извинялась не перед шаманкой, а перед подругой — за то, что не заткнула ей рот вовремя.

От высокомерия Кейгецу не осталось и следа. Она судорожно пыталась убедить себя, что сказала лишь правду, но страх перед оценкой ледяной хваткой сдавил горло. Столкнувшись с властью лицом к лицу, она всегда превращалась в запуганного кролика.

— О Кейгецу, дева дома Шу… — пророкотала Анни.

Сейчас она её дисквалифицирует. Объявит нечестивой. Растопчет при всех!

Но старуха вдруг воздела руки к небесам и изрекла:

— Грядёт божественная кара.

— Что?

Шаманка заговорила громче, чеканя каждое слово:

— Я зрю скверну над священными водами. О дерзкая девчонка, усомнившаяся в небесах! Твой ядовитый язык навлечёт беду на этот священный обряд.

Голос Анни, надтреснутый, но густой, разнёсся над источником. Девы за соседними столиками испуганно заоглядывались. Тревожный шёпот волной докатился до Императора и его свиты.

А вот Кейгецу, к которой и была обращена эта театральная угроза, лишь непонимающе моргала. Она боялась проклятий — потому что знала, как они работают. И именно поэтому слова шарлатанки не вызвали у неё ничего, кроме недоумения.

— Вы о чём?

— Великий Предок зрит в корень! Падай ниц и моли о прощении!

Круто развернувшись, шаманка зашагала прочь, оставив Кейгецу в полнейшем ступоре. Она ждала, что бабка побежит жаловаться Императору. Но та просто уселась на своё место, закрыла глаза и замерла изваянием.

— Эм... Это она так прокляла? — робко подала голос Рейрин.

Кейгецу медленно кивнула.

— Видимо. Хотя это блеф чистой воды. — Она пожала плечами, и страх окончательно отступил. — Дара-то у неё нет.

Проклятие-пустышка не могло навредить. С таким же успехом Анни могла пожелать ей споткнуться на ровном месте. Отказ оценивать работу стал бы куда большей проблемой. Кейгецу мысленно похвалила старуху за то, что та выбрала самый нелепый способ отомстить.

«Слава богам, отделалась детской пугалкой».

Так она думала в тот момент.

Едва столбик пепла упал с благовония, над источником поплыл густой звон гонгов. Испытание завершилось.

— Выстройтесь в порядке завершения работ! Представьте свои творения Его Величеству.

Девы с выверенной грацией опустились на колени, протягивая листы на вытянутых руках. Приближение повелителя заставляло их сердца биться быстрее. А может, всё дело было в том, что держать тяжеленные листы в многослойных одеяниях, стоя на коленях, было физически невыносимо.

«Какая прелестная нагрузка на плечевой пояс! Мои мышцы просто поют».

Рейрин безмятежно наслаждалась процессом. Император нянчился с ней с пелёнок и видел куда более жуткие её каракули. Она прекрасно знала: правитель ценит вложенную душу, а не идеальную технику. Волноваться было не о чем.

Наоборот, возможность хоть немного потренировать ослабевшее тело приводила её в восторг.

«Хорошо, что госпожа Кейгецу успела».

Скосив глаза вправо, Рейрин увидела подругу. Та прибежала последней, прямо под удары гонга, и теперь её руки заметно дрожали. Но лист был исписан — и это главное.

«Я уж боялась, она совсем раскиснет после выходки шаманки... А она вон, держится. Удивительная девушка».

Рейрин едва сдержала смешок. Кейгецу могла впасть в панику из-за любой мелочи, рыдая, что её непременно убьют. И при этом совершенно невозмутимо отреагировала на публичное проклятие высшей жрицы. Как в одном человеке уживаются панический страх перед насекомыми и абсолютное презрение к гневу небес?

Именно эти противоречия так манили Рейрин.

«Обожаю её. Какое счастье, что мы встретились».

Пусть интриганы травят её саму сколько влезет. Но в обиду свою неуклюжую, колючую, но такую искреннюю подругу Рейрин не даст никому.

Рейрин перевела взгляд налево.

Ран Хошун, Кин Сейка и Ген Касуи сидели неподвижно. Ни капли враждебности в их позах не читалось.

— Е-если будет угодно Вашему Величеству... Гладь источника чиста как зеркало, и свежий ветер овевает это святое место. Я попыталась заключить его величие в стихах.

Хошун отвечала первой. Её поэзия воспевала божественную красоту воды. Строф было немного, но каллиграфия поражала изяществом, а пустое пространство листа работало на атмосферу лучше любых слов.

— «Неподвижная гладь сливается с Великой Чистотой, бурная вода едина с небесами»... Сильно. Одни лишь эти строки рождают величественный образ, — задумчиво произнёс Император. Его взгляд потеплел. — Глубокие стихи для столь юной девы. Достойный труд.

Хошун низко поклонилась, пряча пылающее лицо.

— Я не смею желать большей похвалы...

— Твоя кисть направлялась истинным благочестием. Бог чистоты будет милостив, — кивнула шаманка, забирая свиток.

Император судил искусство. Шаманка — веру.

— Ваше Величество, я изобразила ледяной панцирь и живой поток, сокрытый под ним.

Сейка представила картину, дополненную короткой строфой: «Тепло подо льдом хранит жизнь спящим рыбам». Поэзия не была её коньком, зато живопись лучилась роскошью, присущей дому Кин.

— Я вижу. Суровый лёд отражает внешний холод, но внутри вода сберегает тепло для своих созданий. Это метафора идеального правителя. Мудрая мысль. — Император благосклонно кивнул.

Сейка просияла.

— Благодарю, Ваше Величество.

— Бог чистоты примет этот дар, — монотонно отозвалась шаманка.

— Ваше Величество. Перед ликом священных вод слова теряют смысл. Человек растворяется в природе. Я написала лишь то, что вижу.

Касуи протянула картину без единого символа. Скупая, на первый взгляд почти незавершённая работа. Невежда счёл бы её небрежным наброском. Но именно пустота оставляла простор воображению. В скупых штрихах таились сдержанность и затаённая страсть — идеальный портрет девы дома Ген.

— Ты постигла саму суть живописи, — коротко бросил Император.

— Прекрасно, — согласилась Анни.

— Ваше Величество. Сегодня мы приносим дар богу чистоты. Я создала и картину, и стихи, дабы выразить благодарность тому, кто дарует нам эту воду.

Очередь Рейрин вызвала всеобщий вздох восхищения. Император и свита замерли перед листом, исписанным от края до края.

— Поразительно...

Плавные линии туши передавали текстуру мокрых скал, ледяной крошки и густой листвы. Без единой капли цвета Рейрин заставила картину дышать морозным зимним утром. Но главным акцентом стали взмывающие над водой брызги — они искрились, словно прозрачные бусины, образуя контур невидимого дракона, рвущегося в небеса.

А в углу красовались четыре идеальных иероглифа: «Помни об истоке воды». Напоминание о благодарности за дарованные блага, дань уважения древнему божеству.

Свита перешёптывалась. Соединить такое мастерство с глубокой теологической метафорой всего в четырёх символах!

— Поистине великолепно. Многие воспевали красоту источника, но мало кто догадался просто сказать ему «спасибо». В каждом мазке видна чистота твоего сердца.

— Вы слишком добры, Ваше Величество.

Рейрин почтительно склонилась, демонстрируя идеальную выправку.

«Вода здесь такая холодная... Летом бы сюда арбуз бросить остужаться».

Вот и все её мысли о божественном. Но, к счастью, шаманка не умела читать мысли.

— Небеса радуются искреннему сердцу. Дар принят.

— Е-е-если будет угодно...

Подошла очередь Кейгецу. Девушка тряслась как осиновый лист — от ледяного ветра, затёкших мышц и панического ужаса. Шаманка за спиной Императора откровенно кривилась. Если эта старуха сейчас припомнит ей оскорбления, оценку можно хоронить!

И каково это — выступать сразу после идеальной Рейрин?

— К-красоту источника не передать словами! Э-это слишком величественно для простой картины. Поэтому я... я написала поэму.

— Не передать словами, но ты написала поэму? — не сдержал вздоха Император, слушая это несуразное блеяние.

Он не хотел её обидеть, но Кейгецу почувствовала себя полной дурой. Слёзы подступили к горлу.

— Я вложила в неё всю душу!

Она судорожно вытянула вперёд лист. Длиннющий текст. Иероглифы прыгали, тушь легла неровно, местами растекшись от дрожи. Содержание походило на лепет ребёнка, отчаянно пытающегося похвалить любимую игрушку.

Но плотность текста кричала о невероятном, отчаянном старании.

— Я ценю твоё рвение, — сухо произнёс Император и тут же отвернулся.

Шаманка шагнула вперёд и брезгливо выдернула лист из пальцев Кейгецу.

И в этот миг грянуло.

Вшух!

Рисовая бумага в руках старухи полыхнула яростным пламенем.

— Что?!

— Огонь!

Толпа с криками шарахнулась назад. Пламя с жадностью пожирало бумагу от краёв к центру.

— Защитить Его Величество! — рявкнул Гёмей. Воины мгновенно сомкнули щиты, оттесняя Императора.

«Орлиные глаза» кольцом обступили дев. Капитан Шинъу выхватил полыхающий лист у шаманки.

— Простите! — гаркнул он и швырнул бумагу прямо на лёд источника.

Но огонь не погас. Он плясал на льду, жадно пожирая пергамент, и сдался лишь тогда, когда лёд подтаял и вода залила пепелище. Половина листа сгорела дотла.

В звенящей, парализующей тишине Анни вскинула руку и вонзила обвиняющий палец в Кейгецу. Глаза старухи горели фанатичным огнём.

— Вот она — божественная кара!

Голос шаманки ударил как хлыст. Кейгецу открыла было рот, но Анни не дала ей вставить ни слова.

— Смотрите! Вот плоды её гордыни и нечестия! Бог чистоты отверг эту лживую, насквозь прогнившую лесть. Он обрушил пламя своего гнева!

По толпе прокатился гул ужаса. Потрясённые девы разом обернулись к застывшей Кейгецу. Касуи побелела как полотно.

— Я предупреждала! Шу Кейгецу осквернила обряд! Когда её ядовитый язык посмел хулить небеса, Великий Предок послал мне видение!

— Ч-что вы такое говорите?! — выдохнула Кейгецу, ошеломлённая внезапным обвинением. — Э-это не дурное знамение!

Девушка точно знала: бумага вспыхнула не от драконьей ци, божественного дара или иной сверхъестественной мощи. Она не уловила ни малейшего отголоска подобной силы. Но кричать об этом вслух не смела. Даосские искусства находились под строжайшим запретом, а поскольку шаманкой Кейгецу не являлась, одно лишь владение магией приравнивалось к государственной измене.

— Огонь вспыхнул… не поэтому. Вы ошибаетесь. Никакое это не знамение…

Она медленно попятилась, затравленно переводя взгляд с одного лица на другое. Осознание того, что собственный страх лишь усиливает подозрения, сковало горло ледяным панцирем.

В конце концов, за ней прочно закрепилась слава сточной крысы девичьего двора. Сварливая гордячка, вечно поливающая грязью неугодных, — совсем не образец благочестия. К тому же до двора уже дошли слухи о страсти её отца к даосским искусствам. Именно поэтому ложь Хошун о приворотном зелье на чаепитии Унсо упала на столь благодатную почву.

— Ты навлекла беду на это священное место, — процедила Анни, вновь вонзив в неё обвиняющий палец.

Кейгецу открыла было рот для яростного протеста, но натолкнулась на глухую стену подозрений во взглядах толпы. Сердце забилось о рёбра пойманной птицей, лишая голоса. Она слишком хорошо знала этот холодный, презрительный прищур.

— Осквернительница! Злая ведьма, отравившая священный обряд своим порочным сердцем!

— Я-я не…

«Спасите. Кто-нибудь, помогите». Мольбы бились в черепе, пока сама она застыла соляным столбом.

Загнанная в угол, Кейгецу в отчаянии обернулась к стоявшей неподалёку Ко Рейрин — и изумлённо распахнула глаза.

— Прошу прощения.

Рейрин скользнула мимо суровых стражей из «Орлиных глаз» прямиком к источнику. Прежде чем кто-либо успел преградить ей путь, хрупкая дева без тени колебаний ступила на замёрзшую гладь.

И уверенно зашагала по льду.

— Ах…

Добравшись до края полыньи, она плавно опустилась на колени и потянулась к воде. Только в этот миг до собравшихся дошёл смысл её действий. Рейрин тянулась за плавающим листом — той самой каллиграфией, объявленной средоточием скверны.

Лица Гёмея и Шинъу разом потеряли краски.

— Рейрин!

— Что вы творите, госпожа Рейрин?!

Заметив всеобщую панику, дева обернулась и одарила их безмятежной улыбкой.

— Не думаю, что простого огня достаточно для столь сурового приговора. Позвольте мне самой взглянуть на бумагу. О, Ваше Высочество, вам сюда нельзя! И всех воинов я тоже нижайше прошу оставаться на берегу. Это священный источник, в его воды не должна проникнуть ни капля жажды крови…

Внезапно раздался сухой треск. С губ Рейрин сорвалось тихое «о».

ПЛЮХ.

Мгновение спустя тонкая фигурка скрылась под водой. Лёд не выдержал.

— Рейрин!

— Госпожа Рейрин!

— Это слишком опасно, Ваше Высочество!

— Воину запрещено входить в источник, капитан! И вам тоже, господин Кейко, господин Кейшо!

Побледневшие как пепел Гёмей, Шинъу и оба брата Рейрин рванулись к воде, но пажи и подчинённые едва успели повиснуть у них на руках.

Мгновенно оценив обстановку, Императрица Кеншу властно скомандовала:

— Тосецу, ступай! Немедленно вытащи Рейрин!

— Слушаюсь!

Не дожидаясь окончания приказа, Тосецу сорвалась с места, покинув ряды придворных дам.

За те короткие мгновения, что понадобились ей для броска к берегу, толпу сковал первобытный ужас. Кейгецу судорожно зажала рот ладонью; горло сдавило спазмом.

Стояла середина зимы, источник сковало льдом. Одна лишь опущенная в воду рука промёрзла бы до костей. Если такая болезненная девушка, как Рейрин, уйдёт с головой — сердце может попросту не выдержать ледяного удара. К тому же избалованная аристократка, да ещё и не из воинского дома Ген, вряд ли умела плавать. Тяжёлые слои зимнего шелка мгновенно намокнут и камнем утянут её на дно.

«Ко Рейрин!»

Перед внутренним взором Кейгецу намертво отпечаталось растерянное лицо девушки в ту секунду, когда лёд ушёл из-под ног. Гибкий силуэт, исчезающий в тёмной глубине, словно водяная нимфа, растворившаяся в родной стихии.

Вид изящной руки, отчаянно и тщетно цепляющейся за воздух перед тем, как скрыться под водой, выжег клеймо в памяти Кейгецу.

— Госпожа Рейрин! Я спасу ва…

— А вот и я.

Когда Тосецу уже приготовилась прыгнуть в ледяную крошку, по поверхности источника пошла рябь. Над водой показалась сама Рейрин. Уперевшись ладонью в каменистый край берега, она вскинула голову.

— Госпожа Рейрин!

Тосецу едва не осела на землю от облегчения. Рейрин же невозмутимо попросила:

— Поможете мне выбраться?

Через минуту она уже благополучно стояла на твёрдой земле. Её безупречные манеры ничуть не пострадали, хотя лицо сделалось белее рисовой бумаги, а губы приобрели пугающий синюшный оттенок.

Опустившись на берег, она крепко обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, шумно выдохнула и подняла на толпу сияющий взгляд.

— Прошу простить, что предстала перед вами в столь неприглядном виде.

— Рейрин! Сейчас не до этикета! Живо несите полотенца и тёплые накидки! Разожгите костры… — начал раздавать приказы Гёмей, едва справляясь с паникой, но дева мягко осадила его.

— Простите мне мою дерзость, однако торжественный обряд ещё не завершён, — твёрдо произнесла она. — Шаманка пока не вынесла окончательный вердикт работе госпожи Кейгецу.

Её кроткий, но полный непреклонной стали взгляд вонзился в Анни.

Старуха нахмурилась, откровенно сбитая с толку. Она ведь уже объявила стихи Шу Кейгецу скверной. Чего добивается эта девчонка? Да ещё сейчас, едва избежав смерти в ледяной воде?

— Что?..

— Ваше преподобие, вы изволили сказать, что труд госпожи Кейгецу — дурное знамение. Что бог чистоты разгневался на её неискренние строки. Однако я смею с вами не согласиться. — Рейрин кротко улыбнулась в ответ на свирепый прищур Анни и бережно развернула то, что всё это время прижимала к груди. — Взгляните.

Чёрная тушь на каллиграфии расплылась уродливыми пятнами, скрыв первоначальный текст. И именно поэтому внимание приковала иная деталь: на почерневшей от воды бумаге проступил скрытый символ, выведенный уверенными, плавными движениями кисти.

Казалось, сами линии отторгли грязную тушь, обнажив сияющий контур иероглифа «долголетие».

Символ был начертан с таким безупречным мастерством, что от него невозможно было отвести взгляд.

— Что это?!

— Благословение. Преданность госпожи Кейгецу богу чистоты воплотилась на бумаге в виде священного знака, — ласково просветила толпу Рейрин. Уловив абсолютное непонимание в глазах самой Кейгецу, она тактично добавила: — По крайней мере, это одно из объяснений. А возможно, бог чистоты настолько обрадовался подношению, что лично даровал листу госпожи Кейгецу высшее благословение — пожелание долголетия.

Правда крылась в малом: пропитывая бумагу соком юдзу, Рейрин сочла скучным просто кропить лист каплями и вместо этого вывела иероглиф «долголетие». Сок впитался, высох и стал невидимым, но стоило бумаге намокнуть, как кислота вступила в реакцию, и знак явил себя миру.

Именно поэтому тушь на размытой работе Кейгецу легла столь причудливым узором.

«Надо же, как удачно вышло… Полезной оказалась моя глупая затея».

Рейрин мысленно вознесла хвалу брату Кейшо за его давнее увлечение тайнописью. И бездонной казне дома Ко — только их дети могли позволить себе переводить дорогую парфюмированную бумагу на детские фокусы с фруктовым соком.

— Подумать только, знак проявился из ниоткуда…

— Истинное чудо!

Для знающего секрет в этом не было никакой магии. Но в атмосфере священного трепета внезапное появление иероглифа поразило двор в самое сердце. Рейрин и не подозревала, что её собственная, поистине неземная красота лишь усиливала веру собравшихся в сотворённое чудо.

Услышав благоговейные шепотки, дева поняла — момент настал. Пора нанести решающий удар.

— Госпожа Кейгецу дольше всех трудилась над одой богу чистоты, вложив в эти строки всю свою душу. Сила её искреннего чувства вспыхнула истинным пламенем, очищая бумагу. Тронутый подобной самоотдачей, бог чистоты призвал её труд в свои воды, принял подношение без остатка и в ответ даровал знак «долголетие».

Рейрин прекрасно усвоила урок: в подобных ситуациях нужно говорить веско и непререкаемо. Если крепко сжать кулаки в мокрых рукавах, никто не заметит дрожи от пробирающего до костей холода. Если улыбаться и чеканить слова без суеты, мертвенная бледность сойдёт за благородную стать. Этим искусством успокаивать толпу Ко Рейрин владела в совершенстве.

Разумеется, каждое её слово было чистой воды выдумкой, но спокойный, бархатный голос уже сплетал для слушателей новую реальность.

— Иными словами, — Рейрин озарила двор своей самой обезоруживающей улыбкой, втайне собирая последние крохи тепла, — это знамение не дурное, а поистине благое, ваше преподобие.

— Чт…

— Ну же. — Оставляя на камнях тёмные мокрые следы, она вплотную приблизилась к опешившей шаманке. — Изреките истинную волю небес. Ведь в вашем присутствии не могло произойти ничего зловещего, не так ли?

Между юной девой и старой жрицей повисла звенящая, почти осязаемая тишина.

Шаманка не могла просто взять и отказаться от собственных слов. Как глашатай Великого Предка, она не имела права на ошибку. Но зерно сомнения уже дало всходы: толпа свято уверовала в благое чудо с иероглифом. Благодаря блестящей игре Ко Рейрин, придворные начали коситься на саму Анни, видя источник смуты в ней, а не в Шу Кейгецу.

Решающую точку в немом противостоянии поставили Император и наследный принц.

— Довольно, Анни. Вынеси вердикт и заверши обряд. Сколько ещё ты намерена морозить промокшую деву?

— Если позволите высказать моё мнение, ваше преподобие… Я также полагаю, что пламя, очистившее труд Шу Кейгецу, суть доброе предзнаменование.

Когда двое могущественнейших мужчин Империи потребовали ответа, сопротивление стало бессмысленным. Даже для верховной шаманки.

Метнув в Рейрин взгляд, полный ядовитой ненависти, Анни хрипло выдавила:

— Вы совершенно правы. Тревога за жизнь Его Величества затуманила мой взор, заставив предположить худшее. Но это… несомненно, благое знамение.

С этими словами она дрожащими от бешенства руками вырвала мокрый лист из пальцев девы.

— Я с величайшим почтением преподнесу сей труд и явленное на нём чудо святилищу бога чистоты.

— Вот и славно, — коротко отрезал Император.

Так завершилось второе испытание Обряда почитания.

— Благодарю всех за усердие. Можете быть свободны. О следующем этапе придворные дамы оповестят вас в покоях. Дамы в золотисто-жёлтом, живо несите Рейрин сухие одежды, горячий отвар и разожгите жаровни! — скомандовала Кеншу, закрывая церемонию.

Получив долгожданную отмашку, фрейлины в золотисто-жёлтом набросились на свою госпожу со свирепостью изголодавшихся волчиц.

— Госпожа Рейрин! Сбросьте мокрый шёлк!

— Я согрела это хаори собственным телом! Укутайтесь скорее!

— Стойте! Сперва нужно высушить волосы!

— Эй, «Орлиные глаза»! Чего застыли столбами?! Живо тащите дрова, даже если придётся пустить на растопку весь этот проклятый лес!

— Госпожа, вы меня слышите? Сколько пальцев я показываю?!

Берег взорвался гомоном растревоженного улья. Сейка, Хошун и особенно Касуи бросали на Рейрин выразительные взгляды, явно желая поговорить, но личные фрейлины непреклонно увели каждую в её резиденцию.

Отвечая на перебой то «Огромное спасибо», то «Простите, что заставила поволноваться», то «Вижу два пальца», Рейрин отчаянно высматривала знакомый силуэт в суете.

— Госпожа Кейгецу! Умоляю, задержитесь на минуту!

Она обязана была объясниться до того, как подруга исчезнет. Накинув на плечи тёплое хаори, всученное заботливой фрейлиной, Рейрин пробилась сквозь кольцо опеки и преградила путь Кейгецу.

— Простите, что вмешалась, не спросив вашего соизволения. Но я несказанно рада, что удалось снять с вас эти абсурдные обвинения.

Рейрин искренне извинялась за самоуправство. Пусть намерения её были чисты, она прекрасно знала, как остро Кейгецу реагирует на любые сюрпризы, и сочла своим долгом сгладить углы.

— И всё же загадка с огнём не даёт мне покоя. Я мало смыслю в мистике, но намерена докопаться до истины.

Рейрин старалась говорить легко и бодро, но Кейгецу не проронила ни слова. Решив, что подруга всё ещё парализована пережитым ужасом после нападок жрицы, Рейрин преисполнилась щемящей жалости.

— Представляю, как вас напугали эти нелепые угрозы. Но теперь всё позади. Пожалуйста, не терзайте себя.

Кейгецу отличалась болезненной чувствительностью. После двух покушений подряд её нервы наверняка сдали, и теперь ей казалось, что весь мир ополчился против дома Шу. Хотя рухнувший шатёр явно предназначался Рейрин. А учитывая, что сгоревшая бумага изначально тоже принадлежала ей, вполне вероятно, что и огненная ловушка захлопнулась не на той жертве.

Рейрин мягко попыталась разогнать её страхи:

— Этот Обряд почитания выдался на редкость богатым на потрясения, но, осмелюсь сказать, я встречу любую бурю с высоко поднятой головой. Я обязательно защищу вас, чего бы это ни стоило, поэтому…

Договорить спасительное «будьте спокойны» она не успела — Кейгецу с силой отшвырнула её протянутую руку. Звонкий шлепок повис в воздухе.

Приглядевшись, Рейрин с ужасом осознала: лицо подруги не просто побледнело, оно окаменело, словно та проглотила кусок льда.

— Послушай-ка меня…

— Что стряслось? Вам холодно?

— Ах ты ж…! — стоило Рейрин обеспокоенно сдвинуть брови, как плотину прорвало. Кейгецу сорвалась на визг: — Как у тебя вообще язык поворачивается спрашивать?! Сама выглядишь как оживший мертвец! Ты совсем из ума выжила?!

Дамы в золотисто-жёлтом напряглись: подобная истерика явно выходила за рамки дворцового этикета и банального беспокойства.

— Эм… Возможно? — виновато улыбнулась Рейрин, пытаясь перевести всё в шутку.

Но улыбка подействовала как масло, плеснутое в огонь. Голос Кейгецу сорвался на хрип:

— Хватит лыбиться как дурочка! Ты хоть соображаешь, что только что натворила?! Ты ушла под лёд посреди зимы!

— Т-технически, я не проваливалась. Я лишь нырнула за вашей каллиграфией…

— Да как можно быть такой непроходимой идиоткой?! Я тебя об этом умоляла?!

— Вы не просили, это верно… — растерянно лепетала Рейрин под градом хлёстких обвинений, пытаясь найти хоть какое-то логичное оправдание. — Но разве иначе вы не оказались бы на краю пропасти?

Услышав это, Кейгецу дёрнулась назад, словно Рейрин полоснула её клинком.

Тишина затянулась. Когда Кейгецу наконец заговорила, её голос звучал пугающе тихо, на грани шёпота. От слепящей ярости не осталось и пепла.

— Забудь.

— Госпожа Кейгецу?

— Оставь меня в покое, — бросила она, вскинув взгляд, полный жгучей ненависти. — Как же ты мне осточертела.

— Госпожа Кейгецу, да о чём вы…

— Я тебе что, несмышлёный младенец, который и шагу ступить не может?! Ты вечно тащишь меня на своём горбу! Решила, что я без твоей подачки вообще ни на что не способна, да?! Конечно, я же для тебя просто жалкое посмешище!

Едва эти слова слетели с губ, Кейгецу поняла, что сморозила чушь. Ко Рейрин не умела насмехаться. Высокомерие было чуждо её природе.

И всё же отрицать горькую правду было бессмысленно — Кейгецу безнадёжно проигрывала ей во всём.

Сточная крыса девичьего двора: капризная, бесталанная, неспособная обуздать собственные эмоции. Как бы она ни рвала жилы, ей никогда не дотянуться до сияющего пьедестала Ко Рейрин.

Именно поэтому добрая, сияющая бабочка просто не могла не протянуть ей руку помощи.

Как протягивают её неразумному, покалеченному зверьку. Ради этой помощи Рейрин с лёгкостью приносила себя в жертву, считая это чем-то абсолютно естественным.

— Госпожа Кейгецу, вы всё не так поняли, я не хотела…

— Заткнись! Просто заткнись!

Кейгецу с силой зажала уши, но перед мысленным взором с убийственной чёткостью вспыхивали недавние сцены.

Вот Ко Рейрин без тени сомнения отшвыривает её в сторону, принимая на себя удар рушащейся колонны. А затем, не обращая внимания на собственную кровь, первым делом спрашивает, цела ли Кейгецу. Улыбается, утешает, да ещё и делится секретом инжира, помогая потенциальной сопернице.

Вот Ко Рейрин виртуозно гасит её вспышку гнева, когда та злится от смущения. Видит залитый тушью лист — и тут же, не задумываясь, отдаёт свой чистый.

И даже когда верховная шаманка — глашатай богов и сосредоточие власти — клеймит Кейгецу проклятием, Рейрин не отворачивается. Она ступает на тонкий лёд, а затем…

ПЛЮХ.

Сердце Кейгецу пропустило удар, сжавшись в ледяной комок.

Когда Рейрин выбралась на берег, в ней не осталось ни кровинки. Тело, скованное хронической болезнью, должно было сдаться от ледяного шока, но она продолжала беззаботно улыбаться. Говорила ровно и спокойно, лишь бы свита не поднимала панику.

Но Кейгецу видела изнанку этого чуда.

Она видела побелевшие костяшки пальцев, стиснутых в кулаки.

Видела, как колотит хрупкое тело крупная дрожь, поднимающаяся из самых костей.

Видела, как Рейрин до крови закусывает губу, склоняя голову, в тщетной попытке разогнать кровь по бледным щекам.

Она слишком ясно видела, какой чудовищной ценой даётся этой святой её идеальный фасад.

— Тебе всё по плечу…

Голос дрогнул. Горячие слёзы обожгли глаза, застилая мир мутной пеленой.

В этот миг Кейгецу возненавидела себя с такой исступлённой силой, что потемнело в глазах. Ради исполнения любой её прихоти Ко Рейрин добровольно шагнёт в бездну. А всё, на что способна сама Кейгецу — стоять в сторонке, поджав хвост, и паразитировать на чужом благородстве.

— А я… пустое место…

Хуже того. Она раз за разом подталкивает Рейрин к краю гибели.

— Не говорите так, госпожа Кейгецу, это неправда.

— Ещё какая правда! Это факт! Ты ныла, что из-за хвори ни на что не годишься. Да это всё жалкий скутёж! Что бы ни стряслось, ты всегда в центре, всегда победительница! Даже в этом своём немощном теле!

В груди Кейгецу вновь вспыхнуло то самое чёрное пламя, что годами тлело под слоем золы. И даже благодатный ливень ласковых, всепрощающих слов Ко Рейрин оказался бессилен его затушить. Наоборот — пламя взревело с новой силой, грозя выжечь её изнутри.

Там, в путешествии, спасая отверженных, Кейгецу наивно поверила, что в этом мире есть предназначение и для неё. То хрупкое, тёплое чувство собственной значимости — самоуважение, вера в себя — теперь крошилось в пыль под безжалостными жерновами зависти и вины.

— Успокойтесь, умоляю… Прошу, не плачьте.

— Сама виновата! — взвизгнула Кейгецу и, стоило Рейрин потянуться к её лицу, принялась яростно, до красноты размазывать слёзы по щекам. — Это всё из-за тебя! Из-за тебя меня тошнит от самой себя!

— А?

Рейрин, подавшаяся вперёд с рукавом наготове, замерла как громом поражённая.

Этого Тосецу вынести уже не смогла. Фрейлина шагнула вперёд, заслоняя госпожу:

— Вы переходите все границы, госпожа Шу Кейгецу. Извольте взять свои слова обратно.

— Заткнись, Тосецу! — огрызнулась Кейгецу, оборачивая свою ярость на новую цель. — Хороши защитницы, нечего сказать! Ваша госпожа творит дичь, рискуя собственной шеей, а вы только глазками хлопаете?! Почему никто не схватил её за руки?! Почему никто не орёт ей в лицо, что это чистое самоубийство?! Что у неё окончательно поехала крыша?! Никчёмные куклы!

Это была слепая, отчаянная злоба, выплеснутая на тех, кто просто подвернулся под руку. Фрейлины не были виноваты в безумствах Рейрин. Их провоцировала сама Кейгецу — та самая трусиха, которой вечно не хватало духу остановить подругу.

И всё же Тосецу отшатнулась под градом несправедливых, пропитанных слезами оскорблений.

— Госпожа Шу Кейгецу…

— Вы тут все чокнутые! С меня хватит! Ненавижу. Видеть тебя больше не могу!

После столь сокрушительного удара даже Ко Рейрин, чья выдержка считалась легендарной, потеряла дар речи. Её губы беззвучно зашевелились, лицо приобрело пепельный оттенок. Кейгецу физически не могла больше смотреть на девушку, которая, казалось, вот-вот рухнет замертво от её слов.

— Не смей больше ко мне приближаться! Никогда!

Она круто развернулась и бросилась прочь, не разбирая дороги.

— Госпожа Кейгецу! Умоляю, постойте! — Рири, до этого момента наблюдавшая за скандалом в холодном поту, метнулась следом за своей госпожой.

И в ту же секунду за их спинами взорвалась паника:

— Госпожа Рейрин!

— Держите её!

— Эй, «Орлиные глаза»! Срочно носилки!

Одного этого многоголосья было достаточно, чтобы понять: Ко Рейрин потеряла сознание.

От этого осознания кислород окончательно перестал поступать в лёгкие Кейгецу.

Не сбавляя шага и не смея обернуться, она с силой вдавила ладони в уши, пытаясь отгородиться от реальности.

«Нет…»

Невидимая когтистая лапа сдавила грудь, выжимая остатки воздуха. Тело налилось свинцом, словно сама земля жаждала утянуть её во мрак.

Точно так же, как совсем недавно тёмные воды источника сомкнулись над головой Ко Рейрин.

«Нет! Нет! Нет!»

Никогда прежде Кейгецу не испытывала столь удушающего, вязкого ужаса. Даже былая, жгучая ненависть к Рейрин казалась теперь детской шалостью по сравнению с этой чёрной тяжестью, намертво въевшейся в каждую клетку тела.

Ей хотелось содрать с себя кожу. Хотелось исчезнуть. Раствориться. Умереть.

Отчаянно пытаясь выжечь из памяти крики фрейлин и мертвенно-бледное лицо рухнувшей на камни Рейрин, Кейгецу бежала так, словно за ней гнались сами демоны преисподней.