— Кто возвёл Гилберта? Кто убил меня? Дело не в каком-то конкретном человеке. Общество, поддержавшее Гилберта, атмосфера… Разве не эти смутные, расплывчатые вещи — первопричина всего? У них нет формы и жизни, их нельзя убить. Поэтому я буду истреблять народ, вбивая в него ужас. Пусть умрут от моего меча. Пусть умрут заодно с другими. Пусть скитаются без крова и замерзают насмерть под холодным небом. Пусть их убьют разбойники, когда общественный порядок рухнет. Пусть, обнищав, сами станут разбойниками и будут уничтожены. Пусть голодают, лишившись политики, которая могла бы спасти их от голода.

Освальд остолбенел.

Ответ Рене поразил его. Вид Рене, с увлечением описывающей и желающей гибели людей, шокировал его.

Сейчас Рене истребляет знатных лордов, бывших на стороне Гилберта, но хаос в стране, вызванный этим, и гибель простолюдинов, попавших под раздачу в процессе — тоже часть её желаний.

Освальд ошибался на этот счёт. Кажется, он предполагал, что гибель невинных горожан либо нежелательная жертва для Рене, либо, в худшем случае, для неё это не имеет значения.

Похоже, её незаметно для себя сильно переоценили.

— Конечно, горожан, бывших на стороне Гилберта, я с радостью перебью, а тем, кто не был, могла бы позволить и попросить пощады… Но по сути это не важно. Невозможно всех проверять, да я и не хочу убивать кого-то конкретного из толпы. Истребление нужно для того, чтобы оставить неизгладимое ужасное пятно не только на жизнях погибших, но и на судьбах выживших…

— Это… Безумие. Не поддаётся никакой логике! Погибнут и те, кто не одобрял переворот, и даже младенцы, никак не причастные.

— Если смотреть локально, на микроуровне, возможно, ты и прав. Но меня это не волнует.

Рене понимала, что если думать о мести не отдельным личностям, а в масштабе мира в целом, то в процессе придётся растоптать множество противоречий. И Рене это не волновало.

— Именно эту несправедливость и эгоизм называют злом. — Когда Рене бросила эти слова, словно нанося удар, Освальд лишь сжал кулаки, переполненный невыразимыми чувствами.

— Моё истинное желание — это свершение мести. Справедлив ли результат — я об этом с самого начала не задумывалась. Недостаточно ли у тебя осознания, что ты имеешь дело с нечестивой и подлой нежитью?

— Что за…

Ей почему-то казалось, что она слишком уж разошлась.

Она не лгала, но чувствовала, будто выставлять себя абсолютным злом было как-то неправильно.

Хотя она вроде бы не хотела становиться «абсолютным злом», от которого все отрекутся.

Какая же детская мысль. Ведь это всего лишь проверка Освальда.

Именно потому, что Освальд не отрёкся от неё как от «просто врага», Рене захотелось проверить.

Если она выставит напоказ всю свою порочность, и даже тогда он простит и пожалеет её?

Рене хотелось проверить, осталось ли у неё ещё место в этом мире, где её не отвргнут.

Это была глупая сентиментальность. Попытка найти в ком-то замену и проверить связь с матерью, которую больше не увидеть.

Рене думала, что это странно и глупо. Она не смогла стать беспощадным механизмом мести, но и вернуться к роли беспомощного ребёнка, плачущего и взывающего о спасении, уже не могла.

И всё же Рене решила сражаться, и поэтому сейчас… она здесь.

— Предайте маркиза Эдфельдта и преподнесите мне его голову и голову Гислана, граф Кили. Тогда я пощажу ваши жизни, и, скажем так… немедленно прекращу атаку и пощажу жизни тех, кто ещё жив в этом городе.

— Я не могу последовать вашей воле. Это — непозволительный для меня выбор.

На предложение, больше похожее на ультиматум, который выдвинула Рене, последовал немедленный, ясный и решительный ответ.

— Как мило. Разве не вы, чтобы защитить свой народ, пошли против своих принципов, не стали сражаться за короля Эльберта, моего отца, и безучастно наблюдали за переворотом? Если вы определяете свои действия тем, что позволительно, а что нет… разве этот ваш выбор был позволителен?

Похоже, Рене попала в больное место, и Освальд нахмурился от нахлынувших сожалений в его сердце.

— …Я обманывал себя, говоря, что иначе нельзя, и предал свой путь. Результатом стал великий хаос в стране. Ради единственной цели — захвата власти — были искажены многие вещи и процедуры, правление пришло в беспорядок, народ также сильно пострадал. Даже если бы Ваше Высочество не захватило столицу, эта страна вскоре столкнулась бы с крахом.

На галерее, где продолжается хаотичный бой, стали появляться и другие люди, приближаясь к Освальду, словно окружая его.

Рыцарь в сюрко с гербом графского дома поверх доспехов (хотя и не таком роскошном, как у Освальда) — второй сын Освальда, Хадли.

Мужичина грубоватой наружности, руки и торс которого на два порядка массивнее, чем у Освальда, похожий на опытного искателя приключений, сражающегося в авангарде группы — третий сын Освальда, Варио.

Женщина в белых ритуальных одеждах, с золотым посохом, чем-то похожая на Катерину — старшая дочь Освальда, Присцилла.

Они, не сводя с Рене насторожённого взгляда, молча слушали слова отца.

— Именно поэтому я поклялся! Что если вдруг случится следующий раз, то даже ценой жизни исправлю беззаконие ради народа! Когда страну искажают силой, и люди кричат от боли! Если мы потеряем здесь маркиза Эдфельдта, большая часть страны лишится опоры и развалится! Тем более недопустимо, чтобы под угрозой оказалось выдвижение кандидата в наследники престола в соответствии с официальными процедурами!

«Сохранить форму государства» — так он говорил.

Государство обретает форму благодаря общественным институтам, правилам, законам, дисциплине, формальностям… Возможно, он прав: сохраняя установленный порядок, можно защитить нечто важное. Вероятность непредвиденных событий снижается.

— А как насчёт того, чтобы бросить Гислана и перейти на сторону другого наследника?

— Если в результате собрания знати будет выбран один из них, то пусть так и будет. Но если случится так, что один будет убит, поэтому корона достанется другому — возникнут политические искажения!

Рене пыталась склонить его на свою сторону, но Освальд не колебался.

На самом деле Эверис тоже предсказывала, что если западный кандидат в наследники престола займёт трон по стечению обстоятельств, политическая неразбериха в Сиэль-Терре только углубится.

Что ж, если Рене перебьёт всех бывших сторонников Гилберта, сама структура противостояния исчезнет, и насущная проблема решится… но вряд ли кто-то, особенно Освальд, будет действовать, рассчитывая на это.

— Значит, предавать вы не собираетесь.

— Именно так. И… похоже, если я не остановлю Ваше Высочество здесь, число людей, павших от вашей руки, только увеличится.

Освальд не стал снова обнажать меч, а вместо этого взял в руки маленькую арфу, висевшую у него на поясе. Та самая, что заглушила общегородское оповещение Маркуса и до сих пор в автоматическом режиме наигрывала печальную мелодию.

Вместо безоружного Освальда боевую стойку заняли его дети, окружившие его.

— Тот факт, что я не смог защитить вашего отца… и вас с вашей матерью. Тот факт, что не смог предотвратить хаос в стране — моё величайшее сожаление. Однако это — отдельный вопрос. Как один из знатных лордов, я обязан сражаться ради всех людей… Не отступите ли вы, Ваше Высочество?

— Глупый вопрос, Освальд.

— О, как же печально… — Освальд лишь сокрушённо покачал головой, словно проклиная судьбу, что толкнула Рене на этот путь.

Рене читала его эмоции. Это был вкус, отличный от страха и отчаяния, которые так любят духи бездны — подобный нектару. В груди будто вспыхнул огонь, и она почувствовала медленное, сладостное тепло.

— В таком случае позвольте поговорить с вами силой оружия.

— Думаешь, что победишь?

— Я должен победить!

С решимостью Освальд провёл пальцами по струнам, и мелодия арфы изменилась на быстрый, отважный и трагичный гимн воинов, идущих на битву, готовых к смерти.

— …Спасибо. — Тихо, так, чтобы не было слышно, произнесла Рене.

Освальд решил сражаться, чтобы выполнить возложенную на него ответственность и собственную веру в справедливость.

Но даже так он не считал Рене препятствием на пути или враждебной силой, которую следует бояться.

Спасибо, что не отрёкся от меня.

И умри.

— Убрать защитные амулеты!… «Боевая песня — Герой бросает вызов судьбе» [аранжировка: ансамбль. Духовный резонанс]!

— К пению готовы!