Затянувшая сознание дымка наконец рассеялась. Утреннее небо, залитое зарёй, обжигало глаза. Земля же была сплошь усеяна трупами «зелёных». Душ пятьдесят, не меньше. Поистине великолепная картина смерти.

— У-у-у. Моя работа, но, кажется, я слегка перестаралась. Убирать будет тяжко.

Я почесала в затылке в знак раскаяния. Раскаяние — на то и обезьяна способна. К руке присохла запёкшаяся красновато-бурая кровь. Отряхнула — и она с тихим треском начала осыпаться. Рядом — младший лейтенант Тальк; пуская слюни, он бормотал что-то себе под нос. Дух его, похоже, окончательно сломлен гибелью любимой жены и сына. И это дело моих рук. Воспоминания в полном порядке. Но что ж, это лишь воздаяние ему за убитых товарищей. Я очнулась и потрудилась на славу, так что и масштабы трагедии, наверное, вышли за привычные рамки. Однако всё это — часть меня, и ничего уж тут не поделаешь.

— Итак, граф, как, по-вашему, нам следует поступить?

— И-и-и!

— Вы же не из «зелёных»? Значит, всё в порядке. Это к слову. Так есть ли у вас какие-то соображения насчёт дальнейших действий?

Я подошла к трепещущему семейству графа и спросила совета. Граф, прижимающий к себе младенца, был бледен как полотно; взглянув на сына с помутившимся рассудком, он раскрыл рот.

— К-как бы то ни было, сына, Альстро, нужно показать врачу. И жену тоже! С ней уже некоторое время творится неладное!

— …О, Богиня. Молим, даруй нам своё спасение.

— Богиня? И где же эта богиня?

Я окликнула даму, молитвенно сложившую руки в мою сторону, — никакой реакции. Похоже, рассудком она уже витает в мире ином. Одна хорошая оплеуха, кажется, привела бы её в чувство, но тогда, пожалуй, граф рассердится, так что оставим. Сын у него примерно в том же состоянии. Истово молится.

— Чёрт, почему мы, жившие честно и праведно, должны терпеть такое?!

— Простите, граф, а в вашем доме что, не осталось верных людей?

— …Все до единого предали. Вот же бессердечные твари!

— Что, все они оказались «зелёными»?

— Нет! Их подкупили золотом! Насмеявшись над нами вдоволь, они бросили нас на произвол судьбы!

— Ну и ну.

Моё предположение — граф зажимал жалованье или изо дня в день изводил прислугу придирками. Сей самозваный «честный и праведный» граф, похоже, на удивление обделён человеческой симпатией. Ради блага страны, возможно, ему и стоило бы умереть здесь, но с другой стороны — и устранять не обязательно. Раздавишь одного такого паразита — в сущности, ничего не изменится. Пока он не доставляет хлопот лично мне, мне всё равно. Скорее даже, если он останется жив, меня, глядишь, и похвалят по возвращении в офицерскую школу. Стало быть, пускай граф возвращается домой живым.

— Ничего не попишешь. Итак, честное и праведное графское семейство, не соблаговолите ли отправиться со мной обратно в Литл-Белл?

— Т-ты хочешь, чтобы мы добирались сами? И прямо сейчас? Ты видела хоть, что здесь творится, когда говоришь такое?

— Вообще-то можете и здесь остаться. Но если заявятся разбойники или остатки «зелёных» и всех вас перебьют — уж не обессудьте. Я ухожу.

Когда я это решительно объявила, граф побелел. Кажется, он наконец осознал, в каком смертельно опасном положении оказался. Хотя мог бы и не осознавать — мне, по правде говоря, решительно всё равно. К тому же из-за бессонной ночи я, кажется, растеряла весь свой обычный запас вежливости. Но я устала, так что ничего не попишешь. Если эти люди по своей воле погибнут, значит, так тому и быть. Так уж устроен мир.

— П-понял. Понял, только не бросай нас. Умоляю, забери нас отсюда! Умирать не хочется!

— П-п-полегче. Слишком близко ваше лицо. И ваша супруга тоже слишком близко. А ну-ка все отодвиньтесь.

Они приблизили лица, словно зомби, так что я упёрлась в них рукой. Супруга тоже надвигалась как зомби, и я укрылась за спиной графа Харджио, используя его как щит. Потому что она вся перепачкана в грязи. Хотя я и сама вся в крови.

— Д-дерзко… хотел бы сказать, но негоже грубить спасительнице моей жизни. Однако, м-да, устроила ты представление.

— Да уж. Картина полнейшего разгрома. Сокрушительно, да?

— Ах, голова раскалывается так, что умереть хочется. И в прямом, и в переносном смысле, и в денежном тоже. Что же нам теперь делать? Кто всё это оплатит?..

Человек только что на волосок от смерти был — а какой беззаботный граф. Наверное, из-за того, что он не переселился в мир иной, одна только душевная крепость у него несокрушима.

— Ну-у. Этого я тоже не знаю, и мне неинтересно.

Я закинула сумку за плечи, взвалила на себя амуницию и начала толкать пушку.

— Э-эй. Ты что, серьёзно собралась тащить это с собой?

— Да. Пушка ведь дорогая. Нас учили, что бросать её нельзя без приказа.

— В-вот как. Однако ж боевого духа в нынешних солдатах… Прости, не могла бы ты посадить Альстро на пушку? К-конечно, я и сам намерен толкать. Намерен, разумеется.

— Ну-у-у.

У меня невольно вырвался стон крайнего недовольства. Юный Альстро весь в холодном поту, того и гляди, лишится чувств. Правая нога его к тому же выгнута каким-то чудовищным образом. А граф — только на словах, помогать он точно не станет.

— Прошу! Вот так, видишь! Я, само собой, после отблагодарю!

— Л-ладно, поняла, только не подходите так близко. Смертельно мешаете. Амуниция сейчас упадёт.

— Д-до чего и впрямь дерзкая девица.

— На поле боя нет места дерзости или учтивости. Жив остался — уже удача, верно?

Когда я отрезала это, граф нехотя кивнул. Делать нечего — я усадила Альстро на пушечный ствол и для надёжности привязала его верёвкой, чтобы не свалился. Думала, он закричит от боли, — ничего подобного. Взгляд его был пустым, на лице застыла какая-то нездоровая ухмылка, и выглядело это омерзительно. Впрочем, адские муки ему ещё предстоят, так что пока пусть живёт. Дорога здесь толком не обустроена, колёсам предстоит изрядная тряска. Вибрация будет передаваться напрямую. Так что больно ему будет адски.

— Ну-с, вот и всё.

— Ах, сподобилась ли я когда-нибудь коснуться милости Богини?.. Я готова умереть хоть сейчас!

— …Госпожа, не могли бы вы поддержать Альстро сбоку?

— Да, да. Сие есть наказ Богини. Разумеется, повинуюсь.

— В-вот как. Граф, у этих людей с головой всё в порядке?

— Что толку спрашивать у меня. Как только благополучно вернёмся, намереваюсь показать их врачу. Похоже, пережитое несколько повредило их рассудок.

— Вот как. В таком случае, граф, присмотрите за младшим лейтенантом Тальком. Я сейчас привяжу его к стволу, а вы пойдёте рядом. Само собой, и руки, и ноги ему закую.

— Ч-что, мне за ним смотреть?

— Двое других, боюсь, уже не в состоянии. Пожалуйста. Если он вдруг что-то выкинет — вот вам нож, только не убивайте его.

— П-понял. Положись на меня.

Я без церемоний приторочила Талька к пушке. Графу вручила подобранный нож, а Альстро, так и быть, — деревянную палку, обмотанную тряпицей.

— Вам, вероятно, захочется кричать, так что вот, держите.

— А это что такое?

— Когда терпеть станет невмоготу, вцепитесь в неё зубами — может, немного отвлечётесь.

— О, милость Богини… Благодарю. Благодарю.

Простую деревянную палку удостоили невероятной благодарности. Неужели ему она видится золотым посохом?

— Зачем эта палка, может, дать ему то зелье, что эти типы употребляли? Боль бы отступила.

— Нет. Будь то милость божья или что угодно, наркотик — нет. Ах да, если желаете вступить в ряды «зелёных» — это смертная казнь.

Я тут же отмела предложение графа. И названный им милостью божьей — или как её там — наркотик, что он протянул, уронила на землю и растоптала.

— Наркотики под запретом. Вот если когда-нибудь их состав доведут до ума и они появятся в аптеках как обезболивающее — другое дело. А это нельзя.

Наркотики — ни в коем случае. Потому что: принял наркотик — повредился рассудком — стал «зелёным» — взорвал себя. Эту цепочку следует разорвать любой ценой. Иными словами, закоренелых наркоманов нельзя и невозможно оставлять без последствий. Более того, по-хорошему, надо бы принять закон, карающий смертью даже за единственный случай. Надо будет попросить Сандру.

Но почему же после переработки в обезболивающее — можно? Потому что, если принимать строго по предписанию врача, вреда окружающим не будет. Следуй дозировке и инструкции. Когда-нибудь, возможно, и мне это поможет. Проводятся ли такие исследования — не знаю. Но это как разница между морфином и героином. Морфин — разрешён с оговорками. Героин — смертная казнь. Всё предельно ясно. Больно не люблю. А вот забываться страхом — не позволю.

— Ну что ж, пора трогаться. Однако же, кажется, денёк выдался — суровее некуда.

— …Целиком и полностью согласен. Воистину ужасный денёк.

Когда я начала толкать пушку, единственными звуками, нарушавшими тишину, были стоны младшего лейтенанта Талька и плач младенца. Альстро же с госпожой, к моему удивлению, затянули какой-то гимн. Зрелище преотвратное, так что не будем больше об этом. Граф, таща на спине младенца, кряхтя, сторожил младшего лейтенанта Талька, а я знай себе толкала пушку. Смысла во всём этом — ноль, но, с другой стороны, это, наверное, и есть равноправное общество. Увидела бы такое Сандра — непременно захлопала бы в ладоши от восхищения. Думая об этом и, утирая пот, я продолжала толкать пушку.

◆

Возвращение в Литл-Белл вызвало грандиозный переполох. Граф Харджио, прижимая младенца, с неукротимой яростью набросился на капитана Морана и разразился громкой бранью; его супруга и Альстро вновь запели гимны; младенец заливался отчаянным плачем — и всё это вместе вышло презанятно. Прямо оттуда всё семейство прямиком проследовало к врачу. Уверена, этот доктор — непременно специалист по душевным болезням. Ну а предатель младший лейтенант Тальк пока что отправился в темницу. Занятно было смотреть, как изо рта у него обильно шла пена. Затем меня вызвал к себе сам капитан, чтобы снять показания.

— Стажёрка Мицуба. То, что рассказал граф… это правда? Что младший лейтенант Тальк оказался предателем и, ко всему прочему, «зелёным»?

— Да, несомненно. Правда из правд.

— Просто не верится.

— И всё же это так. Всё обстоит именно так, как рассказал граф. В конце концов, у графа нет причин лгать.

Капитан Моран погрузился в молчание. Выходит, я не прогадала, оставив графа в живых. Живой свидетель — это важно.

— …………

— Люди из отряда попали в засаду и все погибли. Мне по случайности удалось уцелеть, и, улучив момент, я завладела пушкой и нанесла ответный удар — и всё удалось. Я постаралась.

— ………О, Боже.

Я особо подчеркнула проявленное мной усердие, но капитан Моран лишь обхватил голову руками. Прискорбно, но, верно, его ждёт разбирательство. Поставить во главе отряда «зелёного», да ещё и потерять в придачу десятерых подчинённых — положение плачевное. Граф, вероятно, направит яростную жалобу прямиком в главное управление Департамента общественного порядка. Скорбная доля начальника среднего звена. Однако меня это касается мало, и дела мне до этого нет. Я, расстрелянная ими, скорее уж жертва. Хочется подать в суд. Но на кого? На короля, что ли?

Тут появился солдат. Ему посчастливилось избежать отправки в деревню, так что он счастливчик. Поделился бы кто удачей и со мной.

— Капитан, всё готово…

— Ах, от вздохов толку нет. Прежде всего надо разобраться в обстановке и незамедлительно доложить в штаб. Если рассказанное верно, нельзя оставлять тела подчинённых без погребения.

— Так точно.

И тут я вспомнила кое-что важное и решила вмешаться.

— Да, вот ещё. В городской столовой среди работников тоже были «зелёные». Кажется, связной со штабом. После этого переполоха они, возможно, готовятся к бегству.

— …Немедленно направить солдат в столовую. И так же незамедлительно выдвигаться в деревню! Всех подозрительных — арестовать, при сопротивлении — разрешаю стрелять на поражение! Убей, прежде чем убьют тебя!

— С-слушаюсь!

Солдат выбежал вон. Лицо капитана Морана беспрестанно меняло цвет — с бледного на багровое и обратно.

— …Хочу спросить ещё одно. Все жители деревни были «зелёными»? И не осталось ли других выживших?

— Никого, кроме того младенца. Все казнены, так что других уцелевших нет.

— Все казнены? Что, чёрт возьми, это значит?

— А именно то, что я опрашивала каждого жителя деревни: «Ты „зелёный“?» — и тех, кто признавался, убивала. Тех, кто не признавался, — тоже убивала. Потому что все, кроме младенца, были «зелёными». Однако младшему лейтенанту Тальку я сохранила жизнь как свидетелю. Правда, как видите, он повредился в уме. Ахаха.

Я сухо докладывала. Не могу же я сказать, мол, обеззараживание от плесени удалось на славу — ура! Я просто стряхнула с себя летевшие искры. К тому же сознание моё — поборницы мира — тогда пребывало в помутнении, так что осознания содеянного почти нет. Я полностью воспринимаю это как происшедшее с кем-то другим.

— Что за чёрт… Выходит, те маги оказались правы. Хотя, может, следует считать, что это нас спасло?

— Простите?

— Ладно, я принял твой доклад. Прости, но сегодня возвращайся в казарму и отдыхай. Как только проясним обстановку, с тобой свяжутся.

— Так точно.

Судя по всему, мне разрешили удалиться, и я собралась поскорее откланяться. И тут…

— Постой.

— Да?

— …От всего сердца благодарю тебя за то, что ты подавила мятеж в деревне и спасла семью графа Харджио.

Капитан Моран, до того хранивший на лице выражение горькой муки, тяжело поднялся на ноги и отдал мне честь. Я торопливо развернулась и отсалютовала в ответ. Почувствовала себя настоящим солдатом — и это было здорово. Из-за маленького роста всё, наверное, выглядит как игра в солдатики, но тут уж ничего не попишешь. Заодно, пожалуй, попробую кое-что выпросить. Раз уж капитан благодарен от всего сердца, есть шанс, что он прислушается.

— Простите, можно одну просьбу?

— Что такое?

— То длинноствольное ружьё, что мне дали на время… не могли бы вы отдать его мне насовсем? Жалко будет с ним расставаться.

— Поступай как знаешь. Да и ряды наши поредели… Я распоряжусь, чтобы по окончании подготовки ты смогла забрать его с собой.

— Благодарю!

Я отвесила глубочайший поклон. Сама не знаю почему, но я успела привязаться к этому ружью. Ружьё, служившее мне надгробным знаком, — невероятная редкость. В арсенале были такие же, но именно это мне хотелось бы сохранить у себя. Вообще-то и пушку не мешало бы, но это я перетерплю. Как-никак, слишком уж дорого стоит.

— Тогда, с вашего позволения.

— Ага…

Капитан Моран тяжело опустился в кресло и уставился в потолок. Вид у него смертельно уставший. Бросив на него взгляд, я вышла из участка. Время близилось к вечеру. Не пойти ли поесть вкусной похлёбки? Ах да, в столовую ведь как раз сейчас нагрянули солдаты. Что же тогда делать с ужином? Размышляя об этом, я бесцельно брела по улице — и тут горожане стали взирать на меня с застывшим ужасом на лицах. А затем, так и не проронив ни слова, обратились в бегство.

— А…

Я упустила из виду чертовски важную вещь. Мой нынешний облик. Моя военная форма пропиталась кровью и землёй и к тому же зияла дырами от пуль. Лицо у меня бледное, так что я, должно быть, выглядела как ходячий труп. Девочка-зомби с длинноствольным ружьём на плече. Занятно, и хотелось бы прямо в таком виде и завалиться в казарму, но, если капитан увидит это, его рассудок может окончательно рухнуть.

Я тайком вернулась в участок и, испросив у капитана Морана сменную форму, получила её. Должок «от всего сердца», надо думать, тем самым был исчерпан. Что-то в душе ещё противилось, но так уж устроен этот мир.