11

Все было подготовлено. Мы должны были встретиться в доме Фаустина у подножия Холма. Он вместе со всей семьей должен был быть в театре — я посоветовал ему посетить премьеру новой пьесы в «Розе», сказав, что она должна быть чудо как хороша, — так что весь дом был в нашем распоряжении. Под «нами» я имею в виду себя, ее, Никифора и Артавасда. Мы с ней должны были зайти с парадного входа, а остальные — прокрасться через заднюю дверь.

(— Но почему? — поинтересовался я.

— Она на этом настояла.

— Мне бы не хотелось доставлять вам неудобства.

— Не беспокойся, нам не сложно.)

Я появился еще при свете дня, потому что именно так и поступил бы мой герой. Я приехал туда в открытом экипаже с четырьмя телохранителями-Зелеными. Мы болтали всю дорогу; я рассказал им пару пошлых анекдотов, что привело их в полный восторг. Дверь была незаперта. Я вошел внутрь.

Это был приличный дом, дорого и со вкусом обставленный, со множеством небольших дорогих предметов, а я был одет в шинель военного образца с очень глубокими карманами. Я уже серьезно задумался над своим будущим, но именно в этот момент те два придурка появились из кухни.

— Она особо отметила, что не хочет оставаться с тобой наедине, — сказал Артавасд, — а так как она известная актриса, публичное лицо, мы не могли просто заставить ее исчезнуть, не вызвав на свою голову множество проблем.

Мне потребовалось несколько мгновений чтобы понять, на что он намекает.

— Клянусь, все обстоит далеко не так... — начал я.

— Она была весьма настойчива. — ответил он, глядя на меня.

По какой-то неизвестной мне причине окружающие всегда думают обо мне хуже, чем я есть на самом деле.

— Ладно, — сказал я, — мы можем все просидеть здесь часок-другой в неловком молчании, а потом разойтись по домам.

— Давайте так и поступим. — сказал Никифор и с комфортом расположился в лучшем кресле в комнате.

Я уже начал жалеть, что не захватил с собой ничего почитать, когда с улицы раздался стук колес. Оба моих мучителя поднялись на ноги, и я последовал их примеру. Пока они стояли, как истуканы, я быстро оформил сцену так, как мне хотелось.

В углу комнаты стояло зеркало в полный рост. Я установил его немного левее центра комнаты, перетащил к нему кресло и уселся в него, чтобы убедиться, что она будет в моем поле зрения. В зеркале я мог наблюдать дверь, через которую она должна была войти, при этом сама она должна была видеть только мои плечи и затылок. Я сделал глубокий вдох, внимательно посмотрелся в другое зеркало и принялся ждать.

С левой стороны входит Ходда, поднимается на сцену, видит человека, сидящего в кресле. На мгновение она замирает, как будто увидела привидение. Не давая ей выйти из ступора, Ноткер разворачивает кресло и ухмыляется во весь рот.

— Где мой гонорар, стерва? — сказал я.

Она быстро оправилась, следует отдать ей должное.

— Привет, Ноткер, — сказала она, снимая шляпу.

Артавасд стоял поодаль, на случай если я попытаюсь наброситься на нее с каким-то оружием, которое мне удалось протащить мимо него. Я покосился на него и он присел обратно.

— У меня нет твоих денег, — сказала она, — Театры закрыли, помнишь?

— Закрыли на три дня. С тех пор прошло уже несколько недель.

— Я была занята.

Я добился того чего хотел, так что чувствовал себя вправе переменить тему.

— Кстати, как все прошло?

— Твоя пьеса-то? Неплохо. Премьера была ни то ни се, но потом все пошло лучше. Вместо тебя играл Митто. Говорят, он — лучшее, что в ней есть.

— Да он и репку не смог бы сыграть убедительно.

— Он всегда хорошо смотрелся в дешевой мелодраме.

Она смотрела на стену, а не на меня. Но на мгновение она действительно подумала что видит перед собой его, Лисимаха. Я решил указать ей на этот факт.

— Да, — сказала она, — это правда было впечатляюще. Жаль, на самом деле. Если бы я знала, что у тебя правда есть талант, я бы взяла тебя на работу.

Артавасд захохотал в полный голос, и даже Никифор прикрыл ладонью улыбкой. Я был не против. Кто-то же должен быть объектом насмешек. Тут как с дуэльными сценами — вы совсем не против того, чтобы ваш противник ударил вас и убил, по крайней мере, пока он делает все четко и не оставляет вам синяков.

— Вы двое всегда так общаетесь? — поинтересовался Артавасд. Мы синхронно взглянули на него и он пожал плечами, — Я просто спросил.

Она не отвела от него взгляд.

— Вы хотели, чтобы мы были здесь. — сказал он наконец.

— И очень мило с вашей стороны, что вы пришли, — сказала Ходда голосом, сочащимся медом, — но я уверена, что у двух таких важных сановников, как вы, найдутся дела поважнее.

Вот в чем проблема врожденного и воспитанного благородства. Если благородный человек получает приказ от леди (или хотя бы кого-то, одетого, как леди), он должен ему повиноваться. И неважно, что экипаж за ними не приедет еще в течение часа и им обоим придется идти домой пешком. Мне их было искренне жаль, но они все же покинули нас.

Мы с Ходдой наконец взглянули друг на друга. Она всегда мне нравилась. На самом деле она не такая красавица, какой кажется. Если бы ее лицо замерло на миг и вы могли его тщательно осмотреть, вы бы решили, что у нее слишком длинный нос, слишком худое лицо, до некрасивости широкий лоб, а вокруг глаз появились морщины. Но ее лицо не замирает ни на мгновение. Она все время улыбается, или корчит недовольную мину, или дуется, или напускает на себя задумчивый вид — она может разыграть трехактовую трагикомедию с помощью одних только выражений лица, не произнеся ни слова. Она может сказать или совершить что-нибудь ужасное, но как только в уголок ее рта задрожит, будто говоря: «это случайность, я вовсе не виновата», и вы немедленно простите ей все прегрешения. Собственные ее волосы жесткие, сильно вьются и неаккуратно торчат в разные стороны, поэтому она завязывает их в тугой пучок. Шесть лет назад она была стройной, но сейчас ее можно назвать скорее «сухой», а на тыльных сторонах ее ладоней проступают сухожилия. Язык у нее острый как бритва, но она умница. Тысячи мужчин со всего города влюблены в нее, и я прекрасно их понимаю.

— В этот раз ты действительно вляпался по уши, Ноткер. — сказала она.

— Не по своей вине. — ответил я, кивая.

— Впрочем, может, они и правы. — продолжила она. — Когда я увидела тебя сидящим в этом кресле...

— Давай сразу проясним один вопрос, — прервал ее я, — ты трахалась с ним и тогда, когда мы с тобой еще были вместе?

Теперь уже она кивнула мне.

— И вот тут сходство заканчивается, — добавила она, — хотя не то, чтобы это имело значение. Я тебе не говорила, что мне никогда особо не нравился секс?

Я помолчал несколько мгновений, а затем сказал:

— Если бы я знал, что у тебя правда есть талант, я бы написал пьесу с главной ролью для тебя.

Она улыбнулась мне, открыто и тепло. Разумеется, эта улыбка тоже была насквозь фальшивая, но выглядела даже лучше настоящей.

— Никогда не понимала, что люди в этом находят, — продолжила она, — мне всегда казалось, что это напоминает толчение зерна в ступе. Если бы ты хоть раз во время процесса задумался над тем, что и как ты делаешь, ты бы бросил это дело. Так что я стараюсь не задумываться.

— Ты хоть раз в жизни толкла что-нибудь в ступе?

— Ты не знал? Я выросла на ферме в Паралии. Боже, я была так счастлива, когда сбежала оттуда. Я с рождения была помолвлена с местным кожемякой. У него было всего три зуба и он вонял овечьими мозгами.

Отличная реплика, великолепно сыграно, но ни слова правды. Я был знаком с ее отцом. Он работал швейцаром во «Льве». Впрочем, откуда ей было знать, что я это прекрасно помню?

— Ну и что ты собираешься делать? — спросила она.

— Понятия не имею. Скорее всего, доиграю роль до конца.

— После такого тебя в живых не оставят.

— Скорее всего, нет.

— Ты идиот, — сказала она, раздраженно посмотрев на меня, — нельзя подписываться на такое дело, если знаешь, что оно закончится плохо. Тебе нужно что-то делать. — она сделала паузу. — Чего ты ухмыляешься?

— Ничего. Нет, ты права. Это не может долго продолжаться — я уже работаю на пределе своих возможностей. Это безумие.

— И теперь я тоже оказалась вовлечена в это, причем ты играешь героя-любовника. — сказала она. — Спасибо большое.

— Только не начинай, — попросил я, — ты сама знаешь, что моей вины в этом нет.

— Каждый раз, когда у меня начинаются проблемы, случается это из-за тебя. — сказала она со вздохом. — Твоей вины в этом, конечно, нет, но это факт. Против фактов не попрешь.

Она начинала меня подбешивать.

— Будет лучше, если мы хоть раз в жизни оставим наши разногласия и окажемся на одной стороне, — сказал я, — лучше для нас обоих.

— Ты прав. — сказала она с улыбкой. — Буду считать это извинениями. Ладно, давай попробуем еще раз. Что ты собираешься делать?

Тут мне в голову пришла одна занимательная мысль.

— Это ты сказала этим придуркам, как меня найти?

— Не будь дураком. Я не знала, где ты скрывался.

— Где именно, не знала, но могла подсказать им, с чего начать поиски.

Она прикрыла глаза, а потом снова их открыла, с выражением бесконечного терпения на лице.

— Они бы закрыли мой театр, — медленно принялась втолковывать мне она, — а мне нужно платить актерам. К тому же, ничего особенного я не могла им открыть. И если бы я знала, кто они такие или что им от тебя нужно...

— Ладно, — прервал ее я. — я просто хотел прояснить это. Есть еще что-нибудь, о чем ты бы хотела рассказать?

— Нет.

— Ну вот и славно.

Есть в жизни такие моменты, когда моральное превосходство оказывается полезным. Правда, исходя из моего опыта, они встречаются удивительно редко.

— Как дела в «Галерее»?

— Обрабатываем публику как можем. Пьеска так себе, но зрителям наплевать. А еще я так и не дождалась ту сценку, которую ты мне обещал.

— Чудно. — сказал я. — Итак, что, по-твоему, мне следует делать?

— Только пообещай, что выслушаешь меня до конца, ладно? — спросила она, изменившись в лице. — Я тебя знаю. Иногда ты так легко срываешься, что даже страшно.

— Обещаю.

Она выдержала паузу, давая понять, что мне придется выслушать Великую Речь и отнестись со всем вниманием.

— Для начала, спроси себя, — начала она, — принес ли тебе этот город хоть что-нибудь хорошее?

Я не был уверен, что мне на это ответить.

— В каком смысле?

— Да во всех смыслах сразу. Сам подумай, Ноткер. Все постоянно талдычат о робурском культурном наследии, о нашем месте под солнцем и предначертании судьбы, но что именно этот город значит для тебя лично? Для меня он — просто место, где мне приходится жить, вот и все. А наш народ для меня и пальцем не пошевельнул. Мне всегда приходилось все делать самой. За все, что у меня есть, мне приходилось драться. Никто ничего мне не подносил на тарелочке с голубой каемочкой.

— Не думал, что это входит в чьи-то обязанности.

— Тем более. Нам никто ничего не должен? Чудесно, тогда и мы никому ничего не должны. О, и еще кое-что. В какой-то момент, в результате некой авантюры, о которой нам ничего не сказали, славная Империя так взбесила дикарей, что они поклялись истребить робурский народ до последнего человека. Не знаю, интересуешься ли ты тем, что происходит в мире, но там за стенами куча людей, которые хотят нас перерезать. Меня это нервирует.

— И не говори, — ухмыльнулся я.

— Ноткер, я не шучу. Однажды они придут за нами, и мне бы не хотелось застать этот день.

— Ну хорошо, — сказал я, — так уже получилось что я согласен с каждым твоим словом. Но почему тогда ты все еще здесь? Купи место на корабле и уплыви куда-нибудь.

Она покачала головой. Что-то печальное было в этом ее жесте.

— Помнишь, когда мы с тобой виделись в прошлый раз, я одолжила тебе белый грим? — спросила она. — Так вот, я сомневаюсь, что когда судный день придет, такой маскировки будет достаточно. Думай, Ноткер, думай. Если Город падет и все погибнут, то любой робур будет выделяться, как белая ворона, извини за игру слов. «Отправься далеко-далеко, в чужие земли» — это, конечно, хорошая идея, но никто не знает, как далеко нас не достанут.

— Может быть, ты и права. Но я все еще не понимаю, к чему ты ведешь.

— Не валяй дурака. Если дикари победят в любом случае, почему бы не перейти на их сторону? Почему бы им не помочь? — она сделала паузу на мгновение. — Заключи с ними сделку. Личная неприкосновенность в обмен на ценную помощь. Ты можешь это сделать. Ты — Лисимах, в конце концов!

Да, вот так думаете, что ничего нового вы уже не услышите, а потом — бац!

— Ты с ума сошла. — сказал я.

Помню, как-то раз меня загнала в угол собака. Проклятая тварь явно была бешеной — она истекала пеной изо рта и не отрывала от меня взгляда своих злобных глазок. Малейшее движение — и она бы на меня набросилась. Так что я стоял без движения и старался сохранять спокойствие, пока не явился владелец пса и не отогнал его. «Извиняй, парень,» — сказал он, уходя, пока я вжимался в стену с перепачканными штанами. Но ничего не проходит даром. Благодаря встрече с той собакой я оказался прекрасно подготовлен к сложившейся ситуации.

— По-моему, у тебя сложилось неверное представление о том, как вся эта схема работает. — терпеливо сказал я. — Может, я и выгляжу как Лисимах, но я — это я, и наша троица это знает. Я задницу не могу подтереть без их разрешения, а ты предлагаешь мне одолжить ключи от городских ворот и отправиться с ними на ночную прогулку.

— Ты — Лисимах, — сказала она, — все так думают.

— Что ты имеешь в виду?

Она опустила руки, вытянув их на всю длину и растопырив пальцы. Очень интересный жест, раньше я не замечал за ней такого.

— Ты появляешься на рыночной площади, — торжественно сказала она, — весь покрытый кровью. Ты говоришь всем: «Это заговор! Никифор, Артавасд и Фаустин пытались меня убить!». Того, что останется от них через десять минут, не хватит и на начинку для пирога. И тогда ты возьмешь власть в свои руки и сможешь делать все, что захочешь.

Я же говорил, что она умница? Во всяком случае, она гораздо умнее и хитрее меня.

— Я не мог бы это сделать. — сказал я. — У меня не хватило бы выдержки.

— Мы могли бы это сделать. — парировала она. — Мы могли бы сделать это хоть сегодня же, это было бы проще пареной репы.

— Да, — промолвил я, медленно кивая, — мы могли бы.

— Мы сделаем это, когда встретимся в следующий раз.

— Дай мне поразмышлять над этим.

Она была готова меня ударить.

— Боже, да о чем тебе еще нужно размышлять? Давай просто сделаем это. Скажи, что ты сделаешь это.

Когда мы впервые встретились, я был пастухом, а она — пастушкой, и мы водили за собой вереницы симпатичных барашков на колесиках с помощью лески. Это и не должно было выглядеть смешно. Еще у нас был небольшой танцевальный номер. Я бы мог изобразить его даже сейчас. Но теперь все, что вертелось у меня в голове — старая пословица про волчицу, пойманную за уши. Удержать ее невозможно, а отпустить — страшно.

— Ладно. — раздался ее голос.

Я будто очнулся. Ходда, моя старейшая подруга по актерскому делу, стояла передо мной на коленях, положив руку мне на бедро, с лицом, которое говорило: «Ну ты и идиот, Ноткер».

— Ладно, — повторила она, — подумай над этим. Бог свидетель, я не хочу, чтобы ты бросался делать что-то, очертя голову.

Должно быть, это возымело тот эффект, которого она желала, потому что я тут же подумал: «Погодите-ка, а мы ведь правда можем это сделать. Вместе мы могли бы обстряпать все дело, и это было бы нетрудно, не труднее, чем то, что мне уже приходилось делать. Вся разница была в том, что она бы мне помогала. Говорите что хотите о Ходде, но она действительно умна и сохраняет голову холодной даже в самых опасных ситуациях. И даже если бы она не подбила меня на это дело, рано или поздно я сам до такого додумался.

— Мы должны быть предельно осторожны. — сказал я.

---

Я был пастухом, а она — пастушкой. Мне было шестнадцать, а ей — почти исполнилось семнадцать. К тому времени она была на сцене десятый год, а для меня это была первая роль. В нас даже не бросали гнилых фруктов, хотя, скорее всего, публика сохраняла свои снаряды для комедийных актеров.

Мы участвовали в старомодной феерии — тогда это еще был чисто технический термин, обозначавший нечто среднее между волшебной сказкой и бурлеском. Берется эпизод из какой-нибудь народной сказки (хотя некоторые вполне обходились сценами из Салонина), добавляется толпа танцующих и поющих юношей и девушек, симпатичных, но ничего особого из себя не представляющих, а также несколько комедийных сценок — и готово. Яркие и вычурные костюмы, хитрые спецэффекты и обязательный массовый танцевальный номер, завершающий программу. Жанр этот давно вышел из моды, впрочем, туда ему и дорога. Каждый из нас начинал в феериях, и каждый сбегал в любое представление поприличнее при первой же возможности.

Так или иначе, после какого-то из представлений (а было их, если память меня не обманывает, около пятнадцати), мы с Ходдой поклялись, что будем верны друг другу, пока звезды не погаснут, а небо не обрушится нам на головы. С тех пор много воды утекло, но звезды все еще светят, а небо и не думает падать, так что, кажется, клятва все еще в силе. Помнится, когда я ее приносил, моя спина ныла, ноги, втиснутые в башмаки на два размера меньше, чем надо, адски болели, по лицу ручьем стекал пот, и от нас обоих ужасно разило. Говорят, первый поцелуй невозможно забыть. Мой был с привкусом свиного сала и румян.

Но, конечно, очень многое зависит от того, какое значение вы вкладываете в слово «верность».