5

Обратно во дворец мы добирались по Окружной дороге, и на протяжении всего пути нашу карету окружали ликующие толпы людей. Я затрудняюсь сказать, сколько из них действительно присутствовало при моей исторической речи перед вратами храма, а сколько только слыхало о чем я говорил.

Так как из-за бурно выражаемого народом восторга мы даже свои мысли с трудом могли услышать, Ходде представилась возможность высказать свое мнение о произошедшем только когда мы вновь оказались в императорских покоях, за запертыми на засов дверьми, перед которыми выстроились десять стражей-листрагонов.

— Что, черт возьми, на тебя нашло... — начала она.

— Отчаяние! — я вовсе не хотел орать на нее. Это как-то само собой вышло. — Иначе они разорвали бы меня на мелкие кусочки. Тебе доводилось видеть, как буйная толпа забивает человека насмерть? Мне вот доводилось. В этом зрелище нет ничего вдохновляющего или приятного, и будь я проклят, если позволю такому случиться со мной. Так что мне пришлось пойти на риск.

Она кивнула. С ее стороны это награждение золотой медалью и цветочными гирляндами.

— Но тебе определенно не стоило так дразнить Гелимера. Тебя слишком занесло, ты стал выделываться перед ним.

Я прилег на кровать и закрыл глаза. Никогда в жизни я не чувствовал себя таким уставшим.

— Да, ты права. — сказал я. — Я слишком вошел в роль и не смог удержаться. Мне нужно было поставить его на место.

— Это была плохая идея. Взбешенный Гелимер — последнее, что нам сейчас нужно.

— Знаю. — я вздохнул. — Почему никто вокруг не хочет признать, что моя идея с Пурпурной Темой гениальна?

— Лично я бы выбрала золотой цвет. «Пурпур» звучит глупо.

— Пурпур — это личный цвет императора.

— Да, знаю, я слышала твою речь. Но слово «пурпур» звучит глупо.

— Я только что спас наши с тобой шкуры и разрешил глубокий социальный кризис, и это все, что ты можешь мне сказать. «Слово «пурпур» звучит глупо».

— Но так и есть.

— Пурпурный или фиолетовый цвет можно получить, смешав дешевые синюю и красную краски. Если бы я выбрал золотой цвет, то его смогли бы носить только богачи.

— А белый? «Белый» звучит гораздо лучше.

— За стенами города сидит четверть миллиона млеколицых, и ты хочешь, чтобы мы называли себя Белыми?

— Пурпур. — произнесла она крякающим шутовским голосом. — Пурпур, пурпур, пурпур. Да это слово даже выговорить нельзя без того, чтобы забрызгать три передних ряда слюной.

---

Я не слишком люблю ложиться (или, в данном случае, садиться) спать, не будучи уверенным, что за ночь мир, как мы его знаем, не рухнет. Я совсем не против узнавать о любых возможных неприятностях заранее — они так часто со мной случаются, что это стало для меня рутиной. И разумеется, знание о том, что в будущем меня ждет только хорошее приносит мне удовольствие. Но вот томительная неопределенность, когда может случиться что угодно, от чудесного завершения тревог до катастрофического провала, и вы сами понятия не имеете, какой исход вероятнее и не можете на него повлиять — это ощущение я ненавижу.

Если нашему миру суждено исчезнуть, будут ли это предвещать какие-нибудь знаки? Откинувшись на спинку кресла, которое за одни сутки превратилось из невероятно удобного в настоящее приспособление для пыток, я подумал (сам не знаю, почему), что в самом худшем случае превосходящим силам врага потребуется от пятнадцати секунд до одной минуты, чтобы расправиться с десятком листрагонов, стороживших двери в наши покои, и еще одна-две минуты на то, чтобы вышибить двери — они были прочные, изготовленные из нескольких дубовых досок общей толщиной три дюйма и снабженные тремя щеколдами, каждая толщиной с большой палец. Итого, две-три минуты. Иногда три минуты могут показаться вечностью, но вряд ли в такой ситуации.

Размышляя над тем, как мало я могу сделать за три минуты, я провалился в сон, но через некоторое время оказался разбужен тихим, вежливым стуком в дверь — это определенно был звук от ударов чьих-то костяшек, а не импровизированного тарана. С другой стороны, лучший способ преодолеть дубовые двери толщиной в три дюйма — заставить кого-нибудь открыть их изнутри.

— Кто там? — прошипел я, тихо, чтобы не разбудить Ходду.

— Капитан Квоболвайо, Ваше Величество.

Кто? Но тут я вспомнил. «Квоболвайо» в переводе с листрагонского наречия значит «Вся Самая Суть». Это был наш с капитаном Сутью условный сигнал как раз на такой случай — если он хотел войти ко мне в покои, и мне ничего не грозило, он должен был представляться капитаном Квоболвайо, но если ему приходилось стучать в двери по приказу группы убийц, приставивших нож к его горлу, то ему следовало представиться капитаном стражи.

— Погоди немного, — сказал я, — сейчас открою.

— Что случилось? — спросила Ходда, приподнимая голову с подушки.

— Ничего, спи дальше.

Я выдвинул щеколды, поднял засов и приоткрыл дверь на расстояние вытянутой ладони. В щели показалось лицо капитана Сути, сохранявшее свое обычное обманчиво туповатое выражение.

— Сенаторы передают свои поздравления, — сообщил он, — и спрашивают, не будет ли вам удобно с ними встретиться?

Об этом следовало поразмыслить.

— Входи. — сказал я, открывая дверь пошире.

Не думаю, что за всю свою жизнь я кого-нибудь так поражал. Ему явно никогда даже в голову не приходило переступить порог императорских покоев по любой причине, кроме как чтобы защищать императора до последней капли крови. И уж тем более — переступить порог императорских покоев, когда там была императрица, одетая лишь в ночную сорочку, а то и вообще обнаженная...

— Входи, — отрезал я, — а то напустишь влажный воздух из коридора.

Думаю, он бы скорее предпочел, чтобы его вместе с остальными десятью стражниками перебили всех до единого, но поскольку в данный момент это было невозможно, ему ничего не оставалось, кроме как исполнить приказ.

— Кого это нелегкая принесла? — спросила обмотавшаяся простыней Ходда, позевывая.

— Капитана Суть. — ответил я.

— А, хорошо. — сказала она и снова откинулась на подушки.

— Что ты там говорил? — сказал я, обращаясь к капитану.

— Ваше Величество?

— Повтори свое сообщение.

Он повторил его слово в слово.

— Что, прямо сейчас? — спросил я.

— Они не уточнили, Ваше Величество. — сказал капитан Суть, усердно пялясь в какую-то точку на стене за моей спиной. — Просто велели спросить, не будет ли вам удобно это сделать.

Трудно не проникнуться симпатией к человеку, который искренне готов быть разорванным на мелкие кусочки, защищая вас, даже если он раза в полтора больше вас и невероятно застенчив. Кроме того, когда мне удавалось достучаться до него через окружавший меня ореол Регента Земли и Неба и Брата Непобедимого Солнца, он на поверку оказывался неглупым и прагматичным парнем и в целом приятной личностью.

— Что ты об этом думаешь? — спросил я.

Он на мгновение задумался.

— Что-то случилось этой ночью, — сказал он наконец, — но я не знаю что именно. Я пытался выяснить, но никто не хотел мне отвечать.

— Не нравится мне все это.

— Мне тоже, Ваше Величество.

Я оглянулся через плечо. Ходда снова заснула. Ранним утром она похожа на улитку, извлеченную из раковины.

— Ты знаешь дворец намного лучше меня. — сказал я. — Мне нужно знать, есть ли комната или зала, где ты мог бы разместить своих ребят по всему ее периметру так, чтобы это не бросалось в глаза, и откуда мы можем пробиться наружу, если в этом возникнет нужда.

Ему потребовалось где-то полторы секунды, чтобы дать ответ.

— Лучше всего подойдет Павлиний дворик, Ваше Величество.

— Это тот, где в центре фонтан, окруженный небольшим газоном?

— Именно он, Ваше Величество.

— Выходы?

— Один в Залу Слоновой Кости, другой — в розовый сад. Если они окажутся недоступны, мы сможем выстроиться кругом на газоне.

— Сойдет. — сказал я. — Передай сенаторам, что я встречусь с ними в Павлиньем дворике через двадцать минут. А затем предупреди своих парней и дуй прямо туда.

Эти двадцать минут мне требовались, чтобы надеть все императорское барахло. К счастью, у меня был большой опыт быстрого переодевания в вычурные и тяжелые одежды.

— Что ты делаешь? — спросила меня Ходда, приподнимаясь на локте.

— Собираюсь на небольшую прогулку. — ответил я.

— На прогулку? В таком виде?

— Мне нужно встретиться с несколькими людьми. Ничего особенного, повседневные императорские дела.

— Я иду с тобой.

— Тебе нельзя, это не по протоколу.

— Засунь свой протокол себе в жопу.

— Не думаю, что это физически возможно.

— После того, что ты учудил вчера, я должна быть с тобой. — сказал она, бросив на меня убийственный взгляд. — Тебя одного нельзя никуда отпускать.

Почему бы и нет, подумал я. Кроме того, она, пожалуй, будет в большей безопасности в обществе капитана Сути и наших ангелов-хранителей, чем одна в императорских покоях, где ее искать будут в первую очередь.

— Тогда тебе лучше бы тоже начать одеваться. Нужно спешить.

Она обругала меня последними словами (что, на мой взгляд, было совершенно незаслуженно), и принялась облачаться в клоунские регалии. К ее чести, несмотря на то, что я имел фору в пять минут, когда капитан пришел, чтобы сопроводить нас к месту встречи, она уже была в полном убранстве и выглядела как настоящая императрица.

Приглашение пришло от «сенаторов», но это могло означать любое их количество: всю шайку вместе, делегацию из двадцати человек, комитет из пяти или даже одного только Гелимера, взявшегося говорить за весь Сенат. На деле в Павлиньем дворике меня встретило где-то между пятнадцатью и восемнадцатью человек, сплошь верховные магистраты и лидеры политических партий. Впрочем, кое-кого недоставало. Когда я вошел, они поднялись, чтобы поприветствовать меня, и стражи окружили их широким кольцом.

— Где Гелимер? — спросил я.

Вперед выступил высокий тощий человек с крупным горбатым носом, напоминавшим триумфальную арку. Я знал его в лицо, но не мог припомнить имени.

— Гелимер более не говорит от имени Сената. — заявил он.

— С каких пор?

— По итогам внеочередного заседания Сената, проведенного сегодняшней ночью, было решено...

— Да кто ты, черт побери, такой?

Он взглянул на меня и, по-видимости, заметил капитана Суть, стоявшего за моей спиной. Я довольно высок, но Суть на голову выше меня. Затем он оглянулся вокруг. Не знаю, что он хотел увидеть, но куда бы он не бросил взгляд, всюду он натыкался на стражника.

— Мое имя — Матеркул. — произнес он. — Я возглавляю ‭«Союз патриотов», и Сенат избрал меня...

— Он жив?

Похоже, эта тема оказалась для него больной.

— Разумеется, жив. — сказал Матеркул тоном, дававшим понять, что это отнюдь не само собой разумелось.

— Где он?

— Сенат счел необходимым поместить его под защитный арест. Исключительно для его собственной...

— Спасибо, я знаю, что означает слово «защитный». Привести его. Немедленно.

Из-за моей спины послышалось шипение, будто кто-то тяжело вдохнул сквозь зубы, но я решил проигнорировать Ходду. Матеркул смотрел на меня, должно быть, секунду или две — следуя избранной мне стратегии, я не смел бы потерпеть дольшего промедления. Затем он кивнул.

— Ваше Величество. — сказал он, развернулся и многозначительно взглянул на одного из сенаторов. Тот поднялся со своего места, собираясь уйти. Я повернулся к капитану Сути, но тот опередил меня — щелкнув пальцами, он указал на сенатора. Пятеро стражников немедленно подступили к нему и сопроводили наружу, что, судя по его несчастному виду, вряд ли было ему по нутру.

— От имени Сената... — начал было Матеркул, но я прервал его.

— Ни слова, пока я не увижу Гелимера. — отрезал я. — Это касается всех вас.

Из-за этого в течение следующей четверти часа мы несколько неловко сидели в полной тишине. Ходда воспользовалась этим, чтобы наклониться ко мне и прошипеть мне на ухо:

— Ты совсем с ума сошел?

— Тихо! — прошептал я ей в ответ.

— Ты не можешь себе позволить так с ними говорить.

— Я не могу себе позволить говорить с ними иначе. — заметил я. — Это было бы нехарактерно.

Удивленный взгляд.

— Нехарактерно для кого?

— Для меня.

Услышав это, она сдалась и принялась выдергивать торчавшую нитку из дивитисия. Вскоре листрагоны вернулись вместе с печальным сенатором и Гелимером — его щека опухла, один глаз не открывался, а левая рука висела на перевязи. На лице его был написан ужас, а на снежно-белой сенаторской мантии красовались крупные пятна в области паха.

— И это вы называете защитой? — хмыкнул я. — Защищать у вас получается так себе.

Это было одно из таких мгновений (в театре они иногда случаются, и каждый раз вызывают ужас), когда никто не может предугадать, что случится дальше. Все присутствующие ждали, что я скажу.

— Даже не пытайтесь мне ничего объяснить. — сказал я таким тоном, будто сталкивался с подобным каждый день. — Я сам вполне могу догадаться. Капитан, пусть ваши люди сопроводят этих господ в Залу Слоновой Кости и сторожат их там. Я хочу побеседовать с сенатором Гелимером наедине.

Пресловутые господа выходили из дворика с таким видом, будто они были быками, отправляющимися на бойню — хотя на самом деле я не раз видел быков, которых вели на бойню из окна нашей квартиры, располагавшейся на шестом этаже инсулы, и глупые животные абсолютно не понимали, куда они направляются и что с ними там сделают. Капитан Суть послал с ними половину своих стражников, а остальные остались на своих местах, недвижимые как статуи. Я ухватил его за рукав и отвел в сторонку.

— Как думаешь, что произойдет, если эти клоуны вдруг прикажут военным двинуться на дворец и захватить меня?

Несколько мгновений он напряженно размышлял, или вовсе не размышлял, а пытался сообразить, как ему все это сказать по-робурски. Так или иначе, выглядел он настоящим мыслителем.

— Трудно сказать наверняка. — наконец ответил он.

— Это делу никак не помогает.

— Извините. Думаю, если бы они отдали такой приказ, ему подчинилось бы не больше четверти командиров рот. В конце концов, вы — не просто император, вы — Лисимах. От четверти до трети всего гарнизона вас поддержало бы, вплоть до выступления с оружием против своих же товарищей. В таком случае про-сенаторская часть офицерства точно отказалась бы от своих намерений. Подчиниться приказу, который технически соответствует принципу единоначалия — это одно, но вступать в борьбу с другой частью армии с высокой вероятностью потерпеть поражение и оказаться убитыми сейчас или повешенными впоследствии — совсем другое. По крайней мере, мне так кажется. — добавил он. — Я могу и ошибаться.

— Спасибо. — поблагодарил его я. — Эти ублюдки могут как-нибудь передать сообщение отсюда?

На этот раз ему даже не пришлось задумываться.

— Нет, Ваше Величество.

— Ну вот и хорошо.

Я вернулся в центр дворика и присел рядом с Гелимером. Если бы я не общался с ним так близко в последнее время, я бы не узнал его в этой развалине. Не знаю, что они с ним сделали — да и в любом случае по сравнению с побоями от моего папаши это были легкие ушибы — но для человека вроде него это явно стало невероятным унижением.

— Что случилось? — спросил я.

Чтобы посмотреть на меня здоровым глазом, ему пришлось повернуться.

— Они заявили мне, что ты вышел из-под контроля и мне больше нельзя было доверять тобой управлять. — сказал он. — Я пытался воззвать к их разуму, и тогда...

— Да, я вижу.

— Попилий предлагал убить меня, — сказал он с такой болью в голосе, что и камень бы заплакал. — но Энний и Лезон ему не позволили, сказали, что я принесу больше пользы в качестве заложника. Они заперли меня в подвале, в полной темноте, и предупредили, что если я издам хотя бы звук, они переломают мне ноги и руки.

— Забудь об этом. — сказал я мягко. — Я крепко держу их в руках, они даже не могут никому ничего передать.

Некоторое время он просто смотрел на меня, а затем придвинулся, схватил мою руку и крепко сжал ее.

— Я сам этого очень хочу, но мы не можем позволить себе их всех перебить. — сказал я. — Вот что пришло мне в голову: мы обвиним зачинщиков в измене и устроим им публичный суд на глазах у всего города. Мы изобразим их врагами народа, твердо решившими искоренить Темы, а затем выставим их головы на какой-нибудь арке. Затем я помилую остальных, вняв твоим милосердным мольбам. Кроме того, мы избавимся от командиров рот, которые могли бы поддержать их и заменим их нашими людьми. Как тебе такой план?

Он кивнул. Думаю, у него просто закончились слова. Мне было его искренне жаль. Мир, в котором он жил, только что обрушился на него, и ничего больше не могло быть как прежде. В театре мы такое зовем «трагедией».