7

Когда я был еще ребенком — знаю, знаю, вам уже надоело выслушивать скучные и мрачные истории из моего детства, но дайте мне досказать, — был среди Зеленых один пахан, коллега и приятель моего папаши, заправлявший где-то дюжиной кварталов по соседству с его территорией. Они были во многом схожи между собой. Благодаря этому, или, скорее, несмотря на это, они были близкими друзьями. Я звал его «дядей Лутоном». Каждый раз, когда он приходил к нам в гости, он дарил мне медовое пирожное или пятьдесят трохи и букет цветов или несколько ярдов цветного шелка — моей матери, а потом они сидели с отцом в гостиной, распивая принесенную им бутылку. В моих воспоминаниях он предстает крупным, круглым мужчиной, целиком покрытым густыми белыми волосами — они лезли из-за ворота его рубахи, плющом покрывали его лицо, а достигнув головы, превращались в роскошную копну. Я никогда о нем особенно не задумывался — для меня он был просто приятным дядькой, приносящим сладости.

И вот однажды мы с матерью сидели дома и с улицы донесся страшный шум, в котором угадывались разгневанные мужские и женские голоса. Я хотел выглянуть в окно, но моя мать попыталась меня удержать. Этого я не мог потерпеть. Мне было уже двенадцать и я считал себя взрослым (как наверняка и вы в этом возрасте, если вы росли таким же дурачком, как я), так что я вывернулся из ее рук и бросился к открытой двери.

Посреди улицы стоял мой папаша, а перед ним на земле скорчился, припав к его коленям и рыдая, дядя Лутон. На некотором расстоянии от них толпились разъяренные люди, вооруженные топорищами, кирпичами и Бог знает чем еще. Я заметил, что дядя Лутон истекает кровью.

— Так ты сделал это или нет? — спросил отец.

— Ради Бога, — прохныкал дядя Лутон, — какая разница? Я же твой друг!

Отец стоял спиной ко мне, так что я не видел его лица. Но, должно быть, он знал, что я здесь, потому что он подозвал меня:

— Подойди, сын.

Вид толпы вызывал у меня тревогу, но я знал, что рядом с отцом мне нечего бояться. Я подошел ближе и встал рядом с ним.

— Видишь этого человека? — спросил отец, громко, чтобы слышали все присутствующие. — Он крал из казны Темы. — дядя Лутон покачал головой и что-то пробормотал, но я не посмел взглянуть на него. — Что ты об этом думаешь, сынок?

— Это плохой поступок. — промолвил я.

— Говори громче, сын. Я тебя не слышу.

— Это очень плохой поступок! — сказал я, повысив голос.

— Так я и думал. — сказал отец. — И если кто-то его совершает, нельзя, чтобы это сошло ему с рук, так?

— Нет, пап. — сказал я.

— Как думаешь, сынок, как нам с ним поступить?

Я взглянул на толпу, потом на отца, а затем со всей силы пнул дядю Лутона в лицо.

Отец улыбнулся и отпихнул меня подальше в сторону, а затем крепко наступил каблуком на ухо своему другу и сделал большой шаг назад. Остальное довершила толпа. Все действо продолжалось не больше трех минут, но две из них калечили уже мертвое тело. Затем мой папаша хлопнул в ладони три раза и град ударов прекратились. Он сделал жест большим пальцем и толпа исчезла в считанные мгновения. Бросив единственный взгляд на то, что осталось лежать на земле, он схватил меня за локоть, затащил в дом и запер дверь.

Примерно год спустя он сказал мне, что убил Лутона тем ударом каблука — сделал это ради их дружбы, пускай его друг и предал Тему. Я не сказал ему, что видел, как Лутон после этого еще шевелился, потому что знал, что он и сам это видел. В дальнейшем он никогда больше не упоминал об этом.

То, что я сделал, никак не повлияло на исход дела, так что и беспокоиться было не о чем. В том возрасте я верил, что мне суждено стать бравым бойцом Зеленых. Если бы вы спросили тогда, чему меня научила смерть дяди Лутона, я бы ответил: никогда, никогда не воруйте из казны Темы.

Если вы спросите меня об этом сейчас, то получите иной ответ. Нет, первый вариант все еще остается правильным, и обстоятельства дела нисколько не изменились, но я верю, что ответ, который я собираюсь вам дать, не менее правдив, хотя тогда я бы его горячо отрицал.

Так что истина не незыблема, она может измениться. Скажу даже больше: она меняется вместе с нами. Двенадцатилетний парнишка, ударивший ногой в зубы лучшего друга его отца — не тот человек, которого на днях провозгласили императором, и это неоспоримый факт, который легко подкрепить доказательствами. Измерьте их — они окажутся разного роста. Взвесьте их — они окажутся разного веса. Спросите их об их главных ценностях — их ответы окажутся диаметрально противоположны. Два совершенно разных существа — один и тот же человек. Подросток, ударивший предателя Темы — император, упразднивший Темы с помощью уловки.

В действительности истина настолько гибка, что может вместить в себя почти что угодно. Ребенок, которым был Ноткер, стал мужчиной, которого звали Ноткер, а тот стал Лисимахом, и в конце концов — Его Величеством Лисимахом II. Вы можете возразить, что имя «Лисимах» мне не принадлежит. И что с того? Клеофонта IV, прозванного Непобедимым, тоже не звали Клеофонтом, когда ему было двенадцать лет. У него было другое имя, длиной в восемь слогов, означавшее в переводе с эвксинского «Синий Конь». Он взял себе имя «Клеофонт», когда, будучи капитаном дворцовой стражи, убил Лера II и захватил трон. Он выбрал именно это имя, потому что Клеофонт III, правивший на пятьдесят лет раньше, был последним из славной Манетритской династии, и народ любил это имя и верил в него. Это было совершенно законное и политически здравое решение. В дальнейшем Клеофонт IV спас империю от Арама-но-Веи, и никто не может возразить, что своей жизнью он доказал: цель оправдывает средства.

Ну да к чертям это все. Если бы истина действительно была абсолютна и неизменна, как кто-нибудь вроде меня мог бы вообще жить в согласии со своей совестью?

Не поймите меня неправильно: я не испытываю ненависти к своему отцу. Благодаря ему я многому научился. Он научил меня защищать себя, открыл, как работают Темы и как мыслят и действуют люди в толпе, и на живом примере показал, как воздействовать на людей с помощью грубой силы и уговоров и использовать их для достижения собственных целей, а также делать все вышеперечисленное и оставаться любимым. Если бы не он, я бы никогда не стал императором, и только представьте себе, как бы глубоко, искренне он гордился бы мной, своим маленьким сынишкой, влезшим на императорский трон. Никогда за всю свою жизнь я не сомневался в том, что он любил меня, а чего же боле просить от родителя?

---

Новости, принесенные заместителем секретаря Спадоном, заключались в отсутствии каких-бы то ни было новостей. Не было ни бунтов, ни грабежей, ни разъяренных толп — вообще никаких толп, если уж на то пошло. Это могло быть связано с тем что Сенат, либо до, либо сразу после переворота против Гелимера приказал своим сторонникам из числа армейских офицеров арестовать и заключить под стражу руководящий состав обеих Тем, вплоть до районного уровня. Это был неплохой ход, гораздо более умный, чем я от них ожидал (либо же они действительно прислушались к моим словам). Бунтов не было, потому что не было никого достаточно высокопоставленного, чтобы их организовать. Мелкие сошки в Темах уж точно не собирались действовать по собственной инициативе, поскольку их с младенчества приучили к тому, что любое решение об агрессивном выступлении должно быть подтверждено хотя бы начальником их района, и самовольные действия могли обеспечить энтузиасту по меньшей мере избиение толпой. Раньше, в дни моего отца, парализовать Темы таким образом было бы невозможно, потому что в правительстве не знали личностей главарей Тем — в лучшем случае одного-двоих из каждой четверти города, но не всех членов шайки. Только благодаря тому, что Темы все-таки победили в долгой, кровавой борьбе за официальное признание и право на власть, их и удалось прихлопнуть.

Офицеры, безоговорочно преданные Сенату, были перечислены в списке Б, и чиновник, составлявший список, предусмотрительно написал напротив каждого пункта имя подходящего на замену человека, так что мне оставалось только поставить свои инициалы внизу каждой страницы. Чиновники-лоялисты были перечислены в списке В, и тут в деле подбора сменщиков мне уже приходилось полагаться на Спадона, но это было не к спеху. Кроме того, их всего-то было несколько дюжин, и все они занимали относительно низкие должности...

— Постой-ка. — сказал я. — А что насчет младших сыновей сенаторских семей? Их же наверняка несколько сотен.

Спадон посмотрел на меня со смесью презрения и жалости во взгляде, как на человека, которому приходилось делать что-то, о чем он не имел ни малейшего понятия.

— Государственные служащие подконтрольны и лояльны лично императору. — сказал он. — Сенат — бессмысленная реликвия, осколок старины.

— Но там же заседают их собственные отцы и братья.

— Так работает государственный аппарат. Чиновники осуществляют управление империей. Император позволяет им это делать. Сенат лишь вмешивается в наши дела. — его взгляд как бы говорил «ничего ты в этом не понимаешь». За последнее время я привык к таким взглядам. — Да, мы испытываем определенное чувство верности по отношению к нашим семьям и нашему социальному классу. Но превыше всего — верность аппарату.

«В смысле, верность империи,» — выпалил было я, но, к счастью, сдержался.

— В качестве аналогии можно привести женщину, выходящую замуж. — продолжил он. — Она покидает своего отца, чтобы присоединиться к мужу. Становясь государственным служащим, человек присоединяется к величайшей организации в мире.

«Ой, да ладно,» — подумалось мне. Впрочем, мой отец так же думал о Зеленых.

— Но что насчет политики? — спросил я. — Разве вам не запрещено в нее вмешиваться?

«Милое дитя,» — сказали мне его глаза, — «какая трогательная наивность».

— Мы не утруждаем себя абстрактными вопросами, если вы это имеете в виду. Сенат, разумеется, только о них и печется. Поэтому-то он и утратил все свое значение за последние три сотни лет. А император в основном занимается церемониями и поддержанием протокола, за исключением кризисных ситуаций, разумеется.

— И что тогда?

— Тогда мы даем ему советы и выполняем его инструкции.

Я кивнул.

— Осада — это кризисная ситуация.

— Разумеется.

— Так что вы будете выполнять мои приказы.

— Естественно, — сказал он, сохраняя свою каменную сосредоточенность, — во всем, что касается текущего кризиса. Нам бы и в голову не пришло донимать вас тривиальными вопросами повседневного управления.

«Тривиальными вопросами» вроде добычи средств, организации труда и распределении ресурсов. Неплохо. Я задумался о том, общались ли Никифор, Артавасд и Фаустин с этим человеком хоть раз, и удалось бы им остаться в живых, если бы они снизошли до этого? Кроме того, теперь я понимал, почему обе Темы, и Синяя, и Зеленая, должны были исчезнуть. Оказывается, существовала третья Тема, о которой во времена моего детства никто даже не подозревал, а наш городок был слишком мал для троих.

На протяжении всей моей жизни умение выглядеть глупее, чем я есть на самом деле, служило мне хорошую службу.

— Благодарю. — сказал я. — Такое распределение обязанностей выглядит разумно.

— Эта система прекрасно функционировала тысячу лет.

— Ну и не стоит чинить несломанное. — сказал я. — Добудь мне людей для замены личностей из списка В как можно скорее. О, и я хочу завести секретаря. Не такого секретаря, как ты, мне просто нужен человек, который писал бы за меня письма.

— Да, вы об этом упоминали. — сказал Спадон. — У меня есть на примете один человек. Когда вам будет удобно его принять?