8

Входит Усут.

Где-то триста шестьдесят лет назад на мрачных берегах Дружественного моря была основана одна из множества робурских колоний. По какой-то причине о ней напрочь забыли — вероятно, из-за описки ее вычеркнули из списка или перепутали с поселением с похожим названием, — так что на протяжении полутора веков она оказалась предоставлена своей судьбе. Две трети колонистов умерло в течение первых пяти лет, а остальные выжили только потому что отдались на милость местных дикарей, которые терпеливо обучили их земледелию, возведению домов-мазанок, дублению и выделке шкур животных, литью меди, обработке кремня и прочим полезным вещам. Когда в метрополии о них наконец вспомнили и послали губернатора с заданием собрать недоимки за полтора столетия, тот обнаружил варварское племя, отличавшееся от своих соседей только цветом кожи. Корибанды (так они теперь себя называли) быстро влились обратно в робурскую цивилизацию, которая научила их манерам и стыду за свое происхождение, и теперь особенно смекалистым их представителям дозволялось селиться в Городе и выполнять работу, браться за которую чистокровные робуры считали ниже своего достоинства. Усут был одним из них. Отец его, по его собственным словам, был местным князьком («У-Суту» — это имя царской династии корибандов), имел шестнадцать жен и четыре тысячи овец, спал в хижине, которую мы бы и для свинарника побрезговали приспособить, а самым ценным его имуществом была пара армейских ботинок.

Обратите внимание на употребление прошедшего времени. Корибанды были истреблены Огузом. Около сотни человек, осевших в Городе — вот и все, что от них осталось.

Завидев Усута, я понял, с превеликой для себя радостью, что Спадон ошибся. Как я и надеялся, он недооценил меня. Я попросил выделить мне личного писаря, и Спадон подобрал для этой роли смекалистого молодого человека, лишенного надежды на исполнение своих амбиций просто из-за обстоятельств рождения; человека, всем обязанного организации, в которой он работал. На него вполне можно было положиться — он бы крутил мной, следуя приказам своих истинных начальников и передавал бы им каждое значимое слово, слетевшее с моих уст. Я бы оказался приручен и запряжен, не успев даже глазом моргнуть, и все вышло бы как нельзя лучше.

Усут был низкорослым, широкоплечим пареньком с несоразмерно большой головой и огромными как сковородки ладонями. Кожа у него была светлая («с примесью известки», выражаясь словами министерских остряков), а все его лицо и видимую часть шеи покрывали экстравагантные татуировки, изображавшие сражающихся павлинов. Павлины, по его словам, были символом знатного происхождения. Впрочем, я это и сам прекрасно знал, потому что когда-то давным давно я выступал в роли статиста-копейщика в пьесе «Аврония, или Принцесса корибандов», где Евдоксия (помните ее? До сих пор никто не сыграл Леди Флету лучше, чем она) выходила на сцену во втором акте с невероятно детализированным рисунком павлина во всю спину. Кто-то потом напомнил ей, что в действительности корибанды татуируют только лицо. На это она справедливо возразила, что с галерки не видно самих лиц актеров, не то что татуировок на них. Павлины Усута были далеко не так хороши, потому как они были действительно корибандского происхождения, но все равно выглядели внушительно. К тому же, ему не приходилось каждый вечер приходить на час раньше, чтобы нанести рисунки — у них было преимущество постоянности.

— Вы не обращаете на них внимания? — спросил он удивленно.

— А на что я должен обратить внимание? — спросил его я в ответ.

— Все говорят, что мне стоит их закрывать. — сказал он. — Господин. — быстро добавил он, вспомнив, с кем он говорит. — Но мне кажется, что так я буду выглядеть только хуже.

— Полностью согласен. В маске ты бы выглядел как шут гороховый. Просто скажи себе: «Лет через десять все вокруг будут делать себе татуировки, просто чтобы быть похожими на меня».

Он засмеялся было, но потом вдруг сообразил, что сам Брат Непобедимого Солнца болтает с ним, как со старым приятелем, и его смех немедленно оборвался. Как я уже сказал, он был смекалист.

— Присядь. — предложил ему я. — Нет, вот здесь, чтобы я мог тебя расслышать. Я хочу кое о чем у тебя спросить.

— Да, господин?

Я налил себе выпить. Сначала я хотел предложить и ему, но даже для Лисимаха это выглядело бы странно.

— Как хорошо ты знаешь аппарат?

— Как свои пять пальцев. Господин.

— Еще бы. — сказал я. — Вся твоя семья мертва, твой народ истреблен, и твоя работа — это все, что у тебя осталось.

Он еще не до конца освоил спадоновкий навык полного сокрытия эмоций, но очень старался.

— Да, господин.

— И что ты ощущаешь из-за этого? В смысле, из-за того, что произошло у тебя дома.

Этот вопрос вытянул его из зоны комфорта настолько далеко, что даже звезды вокруг стали чужими.

— Что я ощущаю?

Я кивнул.

— Ну давай, это простой вопрос. Печаль? Гнев? Желание покончить с собой? Безразличие?

— Тоску. И гнев.

— И страх?

— Да, господин.

— И я тоже. — сказал я. — Давай я объясню тебе, почему. Пока мы все тут бегаем вокруг трона под музыку, надеясь удержаться при власти, Огуз вместе со своим полумиллионом дикарей готовится совершить с моим народом то же, что он совершил с твоим. Тебя это беспокоит?

— Да, господин.

— Лучше не называй меня так. О чем бишь я? Да, меня тоже это беспокоит, а вот жители нашего города, похоже, совсем позабыли об этом. Всем кажется, что раз уж мы живы и жизнь идет своим чередом, это значит, что мы одержали победу. Но на деле все скорее наоборот.

— Ваше Величество?

— Знаешь, так еще хуже. Забудь, что я тебе сказал. — я качнулся назад на стуле и ухватил стопку бумаг. Я забрал их с рабочего стола Гелимера — все равно он в последнее время перестал им пользоваться. — Видишь?

— Да, господин.

— Это доклады сенатского комитета иностранных дел девятимесячной давности. — сказал я. — Очень, очень скучное чтиво. Но если тебе удастся продраться сквозь всю эту дипломатическую херобору, ты поседеешь прежде времени. — я вручил ему бумаги. — Прочитай. — сказал я. — Посмотрим, как хорошо у тебя работают мозги.

Во время следующей нашей встречи он вернул мне всю стопку.

— Ну? — спросил я.

— Я понял, что вы имели в виду. — сказал он.

— Что ты из них вынес?

— Огуз затягивает петлю. — ответил он. — С военной стороны он не может сделать больше того, что уже сделал, поэтому он пытается с помощью дипломатии перекрыть поставки зерна.

Я кивнул.

— С помощью только лишь дипломатии?

— Нет, господин. Он хитер. Он заводит новые мастерские.

— Так и знал, — сказал я, несколько раз медленно хлопнув, — у тебя и правда хорошо работают мозги.

— Разумеется, он делает это не от своего лица, но он явно стоит за этим. — продолжил он. — Столько денег уходит на то, чтобы организовывать мастерские и нанимать искусных ремесленников по всему Северу и Востоку, и эти деньги могут идти только из одного источника. Ни у кого больше нет такой богатой казны, даже у сашанян и эхменов.

— Которые воюют друг с другом, и, следовательно, не могут тратиться на всякие пустяки. Продолжай. Зачем он это делает?

— В данный момент мы незаменимы. Мы производим товары, за которыми охотятся люди со всего света, причем их нельзя достать где-либо еще. Кроме того, тавро «сделано в Городе» придает товару престиж. Для вождя какого-нибудь дикого племени светильник или охладитель для вина, даже если он не пьет вино...

— Точно так же как армейские ботинки для твоего отца.

Он улыбнулся и продолжил.

— Около года назад Огуз выкупил у сашанян сто тысяч пленников. Эти пленники были эхменами, обитателями далекого восточного города, производившего тонкий фарфор, ткани и искусные металлические изделия до того, как сашаняне захватили его и сожгли дотла. Мы тоже производим тонкий фарфор, ткани и искусные металлические изделия.

— Да, но в совершенно ином стиле.

— Люди учатся. Зачем еще Огузу могла понадобится такая орда ремесленников? Его варварам тонкие искусства не интересны. Ну, то есть, некоторым интересны, очень даже, но им не следует об этом распространяться, если они хотят сохранить голову на плечах. Огуз собирается лишить нас торговли и уморить голодом.

Я кивнул.

— Либо же, — продолжил Усут, — он ждет, пока мы сами выроем себе могилу. Когда чужеземцы перестанут покупать наши товары, мы отправим Флот захватывать их города, чтобы защитить наши торговые интересы. Нам придется это сделать — выбора у нас не будет. Им это, разумеется, не понравится, и они станут искать защиты у своих могущественных соседей, сашанян и эхменов.

— Которые воюют друг с другом и будут слишком заняты.

— Да, но воюют они на суше. — сказал Усут. — У обеих империй имеются крупные флоты, в данный момент бездействующие в гаванях. Но во время тяжелой, затяжной войны стороны всегда ищут новых союзников, так что вскоре нашему флоту придется побороться с одним из их, или, вероятно, с обоими. Сейчас робурский флот — лучший в мире, но это наследство с тех времен, когда у нас самих была империя под стать сашанской и эхменской. Если мы потопим шестьдесят их кораблей, они смогут возместить потерю в течение месяца. Если же они потопят двадцать наших, нам очень повезет, если мы сможем спустим на воду столько же за полгода. Скорее даже за год, при условии, что у нас будет доступ к материалам. Древесина и прочие штуки тоже идут к нам по морю, и если мы ввяжемся в войну с сашанянами...

Я поднял руку. Это мне в голову не приходило, я остановился на лишении нас торговли.

— Сойдет. — сказал я. — Как ты пришел к этим выводам? Я имею в виду то, что ты говорил про сашанян.

— Если задуматься, то это становится очевидным. — сказал он.

— Полностью согласен. — сказал я, хотя я задумывался, и для меня это не было очевидным. — Предполагаю, у правительства заготовлен какой-нибудь план на случай чрезвычайной ситуации?

— Сомневаюсь в этом. — сказал он с задумчивым видом. — Для начала, я даже не знаю, какое министерство должно было бы этим заниматься.

Боже милостивый.

— Получается, во всем Городе только двое способны додуматься до такой очевидной штуки: ты да я.

— Я этого не говорил. — сказал Усут. — Скорее всего, это приходило в голову многим людям, особенно в высших эшелонах. Но не официально.

— А.

— Официально, никаких проблем не существует, а подобные беспочвенные спекуляции не поощряются.

— Могу поспорить. — фыркнул я. — Ну, это вскоре поменяется. Как думаешь, что мы должны предпринять?

Он взглянул на меня.

— По поводу Огуза и его мастерских?

— Да.

— Не знаю. Я не вижу какого-либо очевидного или легкого решения этой проблемы.

— О.

— Именно поэтому люди из высших эшелонов и не хотят об этом думать. — сказал он, опустив взгляд на свои руки. — Они уже обсудили этот вопрос, в частном порядке, как и мы, и пришли к выводу, что ничего поделать нельзя.

— Напоминает смерть. — сказал я.

— Простите?

— Все мы смертны. — сказал я. — Казалось бы, наделенные разумом существа вроде людей, столкнувшись с этим, должны направить всю свою энергию, весь свой интеллект, все деньги и свободное время на то, чтобы найти лекарство от смерти. Но мы не делаем этого. Мы принимаем ее. Когда человеку тринадцать лет, он просто не думает о ней. О откладывает знание о смерти в дальний уголок своего разума и продолжает заниматься другими вещами. Если бы мы не были на такое способны, мы бы никогда ничего не добились. Именно так и поступили Сенат и аппарат.

— Видимо, так оно и есть. — сказал Усут. Похоже, это не слишком его обрадовало. — Но это правда. Некоторые проблемы просто нельзя разрешить.

— На самом деле, — сказал я, вставая, — это далеко не так.

— Ваше Величество?

— Да не смотри ты на меня так. Знаю, звучит глупо, но ты очень удивишься, когда узнаешь, на что способен человек, у которого не осталось выбора. Например, какова вероятность того, что выкормленная Темами шпана станет императором?

Он рассмеялся. Вот и славно. Это была хорошая реплика, и я выдал ее именно так, как следовало.

— Вы правы. — сказал он.

— Половину моего успеха мне принесла чистая удача, — сказал я, — а вторую половину — мысли о том, что со мной случится, если я не воспользуюсь этой удачей со всей возможной эффективностью. Вот поэтому Непобедимое Солнце и вложило в нас страх. Он заставляет наши мозги работать лучше. Если хочешь увидеть кого-то, кто ничего не боится, потому что ему нечего бояться, взгляни на корову. Лучше и эффективнее всего люди действуют именно когда они напуганы до усрачки.

После этой реплики я должен был бы покинуть сцену, но идти мне было некуда, поэтому я снова опустился в кресло. Усут поглядел на меня и заметил:

— Вы что-то задумали.

— Вовсе нет. — признался я. — В данный момент я просто смотрю в небо и жду, когда удачная возможность свалится мне под ноги. Когда, или если это случится, я должен буду быть готов к этому. И вот тогда-то и наступит твой час.