9

— Что ты задумал? — спросила она меня.

Последние несколько дней мы виделись не слишком часто, и она явно умирала от скуки. Нет на свете профессии скучнее, чем императрица. Императрицам полагается слоняться туда-сюда в умопомрачительно роскошных нарядах в окружении сотни фрейлин, все из которых должны быть благородного происхождения, а потому могут предложить не слишком много тем для беседы. Женщина, привыкшая управлять театром и труппой, сошла бы с ума спустя всего пару часов такого времяпрепровождения, поэтому она разогнала всех фрейлин и нашла себе тихую комнатку в одной из башен, где она могла бы спокойно читать разные поэтические произведения, к которым, надо сказать, она имеет пристрастие. Но и этого занятия хватило всего на два дня. Сейчас она была в шаге от того, чтобы начать крушить мебель.

— Я пытаюсь захватить государственный аппарат. — сказал я.

Она одобряюще кивнула.

— С помощью того коротышки с курицами на лице.

— С павлинами.

— Ну с павлинами. Во всяком случае, он принимает во всем этом участие, не так ли?

— Он — мой ключ. — сказал я ей. — В данный момент мы обрываем все официальные каналы взаимосвязи, чтобы вся работа проходила через него.

— Как через канализационную магистраль.

— Удачное сравнение. В нашем городке любой приказ вступает в силу только когда на нем появляется оттиск Императорской печати. Не Великой печати, которая единственная в своем роде — это печать более низкого ранга. В данный момент их около тридцати штук, по одной на каждое министерство.

— Пока все понятно. — сказала она, зевая.

— Завтра в это же время, — сказал я, — их останется пять, и все они будут находиться в одной комнате.

Ее глаза слегка расширились.

— Умно.

— Мне тоже так кажется. В аппарате работает шесть чиновников-корибандов. Мой приятель Усут — один их них. Остальные пятеро сидят в одной небольшой комнатке и ждут, когда к ним доставят печати. Усут оформит запрос на каждую из министерских печатей, под предлогом дежурной проверки или чего-нибудь еще, и затем двадцать пять печатей таинственным образом исчезнут, а корибанды возьмут себе остальные пять. После этого у них будет очень, очень много работы.

— И так ты захватишь государственный аппарат. — она ухмыльнулась. — Все должно будет проходить через тебя, и твои люди будут контролировать, какие приказы вступают в силу. Чинуши никогда тебе этого не простят.

— Тут как в сказке про Вордерика и великана. — сказал я, пожимая плечами. — Великан запирает Вордерика в пещере и обещает сожрать его на рассвете. Ночью Вордерик его ослепляет. Великан очень силен и грозен, но он не видит Вордерика и не может поймать его. Если хочешь победить великана — вырви ему глаза.

— На самом деле, это довольно хитро. Наверняка идею подал твой У-как-его-там.

— Да. Он умный паренек. И я тоже не дурак, потому что я разглядел это в нем.

— Конечно, дорогой. Но позволь спросить тебя, чисто ради интереса: на кой оно тебе сдалось?

— Извини?

— Ты только что захватил государственный аппарат. Зачем? Чего ты этим хочешь добиться?

Да, умных людей на свете очень много, но среди них далеко не всегда числятся те, в ком вы это качество хотели бы видеть.

— Ты заперта в комнате с еще одним человеком и между вами лежит нож. Ты бы предпочла схватить его сама или отдать другому?

— Я бы выбросила нож в окно.

— Нет никакого окна. — поверьте мне, окна никогда нет. — Либо мы контролируем чиновников, либо они становятся для нас угрозой. Вот поэтому я постепенно забираю все в свои руки: трон, Сенат, войска, и теперь аппарат.

— И Темы.

— И Темы тоже.

— Но это все не играет роли. — сказала она. — Ты и сам это понимаешь. Он все еще там.

— Ладно. — я вскочил на ноги, подошел к окну и выглянул его. Из нашей башни можно было разглядеть море. — Вот мой план. Мы добываем толстые зимние одежды и набиваем карманы...

— Маленькими, но ценными вещицами.

— Именно. Пока никто не смотрит, мы прокрадываемся наружу из дворца, притворившись музыкантами, нанятыми для развлечения. Добравшись до порта, мы поднимаемся на первый же корабль, который увезет нас отсюда. После этого наши жизни будут состоять из одного беспрерывного удовольствия. — я помолчал некоторое время. — Почему мы до сих пор этого не сделали?

Она взглянула на меня.

— Мы бы никогда не выбрались за пределы дворца.

— Именно. Два самых бросающихся в глаза человека в Городе просто не могут куда-то или откуда-то прокрасться.

— Посреди ночи...

— Мимо кучи стражников. И даже не предлагай назначить им выходной, это не так работает. Их соседство — небольшая цена за то, что мы спим без риска проснуться с перерезанными глотками.

Она подняла голову и бросила на меня свой самый неотразимый взгляд.

— Давай попробуем.

— Чего?

— Прямо сейчас. Устроим пробный побег. Посмотрим, как далеко мы сможем забраться. Готова поспорить, мы сможем выбраться наружу.

— При свете дня.

— Ну да. Если мы сможем сбежать из дворца в середине дня, значит, полдень — подходящее время. — она замолчала и снова взглянула на меня. — Ты ведь хочешь сбежать, правда?

— Ты с ума сошла? Конечно, хочу! — я тоже сделал паузу. — На самом деле, я хотел задать тебе тот же вопрос.

— Мне?

— Тебе.

— Ой, да ладно.

— Императрица. — сказал я. — Лучшая жизнь на свете.

— Херня. — сказала она, улыбнувшись. — Я здесь, сколько уже, два месяца?

— Гораздо меньше.

— Я правда не знаю, тут время не то растягивается, не то вовсе останавливается. Кажется, я тут два месяца. Кажется, я тут двадцать лет. Мне никогда в жизни не было настолько скучно.

— Да, но даже так...

— Если мне придется провести здесь еще столько же, я кого-нибудь убью. Знаешь, чем я занимаюсь весь день?

Да, я уже думал над этим.

— Ничем?

— Вот именно. — Ее глаза горели — в таких случаях их можно разглядеть даже с задних рядов. — Я не могу понять, как кто-то, у кого мозг побольше ореха, может желать стать императрицей. Просто не вижу логики. Что в этом такого? Возможность одеваться в изысканные костюмы? Сидеть, всем видом выражая царственность? Я могу все это делать и получать за это деньги. Черт возьми! — она схватила фарфоровую чайную пиалу с изысканной голубой росписью, очень древнюю и редкую, бросила ее на пол и истоптала в пыль каблуком. — Если бы я хотела быть императрицей, я бы наняла какого-нибудь писаку, чтобы он сочинил пьесу, в которой я могла бы ее сыграть. В таком случае я бы, по крайней мере, находилась в центре внимания. У меня было бы чем заняться и все вокруг слушались бы меня. Но вот быть императрицей на самом деле... — она задохнулась от злости. Если она не может подобрать слов, быть беде. — Короче, можешь сунуть свои регалии себе в задницу.

— Ладно. — сказал я. — Я с тобой полностью согласен.

— О, еще бы. — сказал она раздраженно. — Ты легко отделался по сравнению со мной. Ты хотя бы можешь выходить из императорских опочивален, и тебе не приходится проводить целые дни в окружении безмозглых богачек.

— Нет, — ответил я, — вместо этого я провожу целые дни, пытаясь обогнать смерть, как поднятый на охоте олень. Знаешь, эта профессия поднимает наружу все лучшее, что есть в человеке. Я никогда не понимал, насколько же на самом деле я хитер, изобретателен и находчив. И если если я хотя бы на пару минут утрачу одно из этих качеств, мою голову прибьют к каким-нибудь воротам. Ты скучаешь? Боже, я мечтаю о том, чтобы мне удалось поскучать. Должно быть, это райское наслаждение.

Мы переглянулись.

— Нам понадобятся костюмы. — сказала она.

Это был сложный момент. Казалось, прошла целая жизнь с тех пор, как у меня была своя собственная одежда. Теперь я даже не знал, где хранятся мои одеяния — новую одежду просто откуда-то приносили по нескольку раз на дню, а старая исчезала, стоило мне ее с себя снять. Но даже если бы я и знал, это бы не слишком помогло. Помимо шелкового нижнего белья и льняных рубашек, настолько тонких, что они едва ощущались, мой гардероб состоял из дюжины одинаковых далматик и дивитисиев, а также котурнов и лорума, которые были уникальны и явно не стирались ни разу за триста лет, а потому страшно воняли. Она находилась в лучшем положении — ей позволяли носить под обязательной униформой платьица, которые были достаточно приличными, чтобы она могла выйти в них на улицу и избежать назойливых взглядов. Но незаметными они определенно не были. Даже во дворце украшенное жемчугом золотое шитье привлекает внимание.

— Мы могли бы сшить их из одеял. — предложил я.

Она бросила на меня взгляд, предупреждавший не испытывать ее терпение.

— Думаешь?

Она была права. Наше постельное белье было лишь немногим менее роскошным, чем императорские регалии.

— Не пытайся уговорить меня вырубить пару стражников, чтобы забрать их доспехи. — сказал я. — У меня и без этого достаточно проблем.

— Должны же быть во дворце какие-нибудь слуги. — сказала она. — В смысле, настоящие слуги, а не всякие лорды-конюшие и верховные подносители жаровен, люди, зарабатывающие на жизнь своим трудом.

— Они тут есть. — подтвердил я. — Я с ними встречался.

— Тогда, — сказала она, — нам нужно прокрасться наружу, найти их спальни и украсть их сменную одежду.

Она предложила это без особой надежды в голосе, так что я и не пытался возражать. Вместо этого я дернул за красный шнур, ведущую к звонку. В моих покоях их было шесть, все разных цветов. С помощью красной я вызывал Усута.

— По личным причинам, — сказал я ему, когда он пугающе быстро появился в дверях, — нам с Ее Величеством необходимы две старые потертые куртки, вроде тех, что носят грумы, служащие в наших стойлах.

— Господин?

— Я хочу, чтобы ты принес их сюда, лично. И никому не говори, кто приказал тебе их достать.

— Господин.

— Управься настолько быстро, насколько в твоих силах. Спасибо.

Он поклонился и исчез.

— Не нравится мне это. — сказала она.

— Мне тоже. — ответил я. — Теперь он знает, что мы что-то замышляем, но, думаю, я могу ему доверять. С другой стороны, Гелимер считал, что может доверять своим приятелям из Сената, а Никифор — что может доверять Гелимеру, причем, вероятно, для этого были более веские причины.

Она устало присела на кушетку и вытянула ноги.

— Значит, можно забыть про план.

— На сегодня. — попытался воодушевить ее я. — Но если мы будем вести себя обычно остаток дня, может, он позабудет об этом.

— Думаешь, он правда забудет?

— Нет.

Когда Усут вернулся в куртками в руках, я велел ему положить их на кровать и покинуть нас. Затем мы внимательно осмотрели их. Даже спрятать их было проблематично, потому что в императорской опочивальне было мучительно мало мест, куда можно было бы что-то положить. Мы попытались поднять матрас, но он оказался слишком тяжел, а само ложе, покрытое искусной резьбой, изображавшей сцены из священного писания и пасторальные пейзажи, было вмонтировано прямо в пол. В конце концов, стоя на цыпочках на кресле, мне удалось запихнуть их на балдахин, нависавший над кроватью.

— Мы наденем их под дивитисии и отнесем в какую-нибудь комнату со шкафом.

— Отличная идея. В какую же?

Она подумала, а затем скривилась.

— Мы прокрадемся из опочивальни и найдем какую-нибудь комнату со шкафом.

Куртки соскользнули с балдахина и приземлились на пол бесформенной дурно пахнущей кучей. Я подобрал их и метнул в угол комнаты. Она взглянула на них с искренним отвращением.

— Салонин писал, — сказала она, — что жизнь неисследованная не есть жизнь для человека. Что ж, наши жизни исследуются так тщательно, что мы даже не можем спрятать пару курток. Мы должны выбраться отсюда.

Я уселся рядом с ней, и взял ее за руку, но она отняла ее.

— Я согласен с тобой, — сказал я, — но нам придется поломать голову над тем, как это сделать.

— Тогда думай быстрее.

Но я всегда быстро думаю. Моя мысль быстрее света. Я могу придумать какую-нибудь совершенно дурацкую идею быстрее, чем вы успеете вытереть нос.