10

Итак (возвращаясь к сравнению, которое я использовал выше), вы возвели виллу на склоне вулкана и живете посреди роскоши и изобилия, наслаждаясь захватывающим дух видом, открывающимся на долину внизу и потоками постоянно горячей воды...

Между прочим, такое и правда бывает. По правде говоря, я ни разу в жизни не бывал за пределами Города, но, насколько мне известно, где-то в сашанских землях существует огромный город, расположенный у подножия здоровенного спящего вулкана. И вулкан, и город расположены на острове с очень удобной естественной гаванью, и вся идея заключается в том, что как только вулкан начнет подавать признаки скорого пробуждения, все население острова бросится в порт, погрузится на корабли и уплывет куда подальше. У них даже проводятся ежегодные репетиции, так что каждый житель с рождения знает, чего ждать, куда идти и что делать в случае чрезвычайной ситуации. Кроме того, оживленная торговля благодаря гавани приносит такие деньги, что отцы города давно приобрели обширные земельные участки на континенте, где островитяне смогут поселиться, когда день X все же настанет. Не «если», а именно «когда» — он наступит неизбежно, так же неизбежно как смерть, и они давно приняли этот факт. Но, в отличие от смерти, они не видят причин, почему бы им не забрать все необходимое с собой.

Думаю, такая жизнь на волосок от катастрофы действительно может быть терпимой, если вы в самом деле знаете, что должно случиться, чего ждать, куда идти и что делать. С другой стороны, можно спокойно жить даже если вам всего лишь кажется, что вы все это знаете, а на самом деле окажется, что вы жестоко ошибались.

Мне кажется, мы находимся в той же ситуации, что и этот город, только наоборот — мы живем на вершине горы и окружены вулканом с трех сторон. У нас тоже есть прекрасная естественная гавань, мы тоже зарабатываем на жизнь торговлей, и в нашем порту теснится множество судов, но никто из нас не знает, куда идти и что делать, и никакого спасительного плана не существует. Думаю, жизнь была бы намного проще, если бы тот островной вулкан попытался взорваться много лет назад, но жители города выстроились в цепочки с ведрами и потушили бы проклятую гору навсегда.

Правда в том, что людям свойственно заноситься. Кажется, я забыл упомянуть о том, что в честь моей коронации Огуз вывел на поле боя новый требушет, самый большой на сегодняшний день, и запустил снаряд в сторону рынка тканей. Мало того, что он промахнулся, так еще и метательный рычаг машины сломался, в результате чего она потеряла равновесие и упала, раздавив всю обслуживающую бригаду. Часовые, стоявшие на башнях, видели все произошедшее, как на ладони, и это событие только добавило радости празднику.

— Нам уже давно казалось, что артиллеристы Огуза зашли слишком далеко в своих попытках построить самый дальнобойный требушет. — сказал мне полковник инженерных войск, явившийся по моему приказу. — Если его сделать слишком большим, он начнет ломаться под собственным весом. Есть определенный предел усилия, которое могут выдержать дерево, канаты и гвозди, и, кажется, они его достигли. — он радостно улыбнулся мне. — Я могу показать вам расчеты и диаграммы, если хотите.

— Предпочту поверить на слово. — сказал я. — Но ведь они все еще могут возводить машины, способные метнуть снаряд через стену.

— Да, — согласился он, — но они перелетают стены совсем на небольшое расстояние.

— Небольшого расстояния может с лихвой хватить. Я... — я вовремя спохватился, чуть было не сказав ему «Я так погиб». — Я чуть было не погиб от такого снаряда, всего лишь около месяца назад. Меня пригласили на обед в дом, расположенный вблизи стен. Я был слишком занят и решил никуда не ходить, и в тот же вечер от дома не осталось камня на камне.

— Что ж, тогда нам всем повезло, что вы передумали, — сказал полковник, — но вообще решение представляется мне простым. Если эвакуировать всех из домов, расположенных прямо под стенами, проблема исчезнет.

— Боже правый, — сказал я, взглянув на него, — и почему же я до этого не додумался?

Впоследствии я сделал запрос армейскому командованию, но штабисты сказали Усуту, что других подходящих кандидатов на пост полковника инженеров нет, а текущий офицер пользуется их полным доверием, так что, по-видимости, нам оставалось только продолжать работать с ним.

Как-то, несколько дней спустя, я зачем-то выглянул из окна своей башни и подумал: «Ну что за прекрасный закат!». В следующее мгновение я вдруг сообразил, что час слишком поздний для заката, и, к тому же, солнце обычно садится на западе.

Я тут же схватился за красный шнур и задергал его с такой силой, что чуть не вырвал его из стены. В итоге это оказалось излишним, так как всего спустя пару секунд кто-то забарабанил в двери покоев. Я спросил, кто идет, и услышал в ответ «Капитан Квоболвайо» — сигнал «все чисто».

С ним был и Усут. Я ткнул пальцем в сторону окна. Усут кивнул.

— В Кожемяках пожар. — сказал он. — Эти ублюдки поливают нас горючими снарядами.

Можно было даже не спрашивать, каких именно ублюдков он имеет в виду. Кожемяк в Кожемяках не водилось уже лет семьдесят. Сейчас это был один из тех районов, где поселились люди со Старого Цветочного рынка после его бесславного конца — сотни маленьких хижин с деревянными стенами и соломенными или черепичными крышами. Между прочим, район этот не так уж и близко к стенам. Дело в том, что кувшин с горючей смесью гораздо легче, чем огромный камень, а потому и летит дальше.

— Я не был уверен, стоит ли вас беспокоить, — сказал капитан Суть извиняющимся голосом, — но он настоял.

Я оставил его слова без ответа, так как был слишком занят поиском чего-нибудь, что можно было бы накинуть поверх шелковой императорской ночной сорочки. Тут мой взгляд зацепился за отсырелую грумову куртку, валявшуюся в углу.

— Ты остаешься здесь. — шикнул я Ходде, которая как раз начала пробуждаться от сна.

— Что случилось? — пробормотала она.

— В Кожемяках пожар.

— Ясно. — сказала она и снова уронила лицо в подушки.

Я не примерял куртку до этого — оказалось, она мне коротка и узка в плечах.

— Идем. — сказал я.

По дороге они рассказали мне, что Диокл, командир городской пожарной части, был заключен в темницу как симпатизирующий Сенату. Впрочем, толку от него все равно было бы мало, так как пожарникам на территории Тем были не рады. Я сказал им, что прекрасно это знаю.

Я и правда прекрасно это знал. Когда я был еще пацаном, в квартале, соседствовавшем с территорией моего папаши, случился пожар. В норме этим должен был бы заниматься местный темский начальник, но из-за дурной привычки каждый день напиваться вдрызг от него нельзя было ничего ожидать после захода солнца, так что моему отцу пришлось вылезти из кровати и взять дело в свои руки. Так он и поступил, к слову сказать, добившись большой эффективности. В чем Темы были действительно хороши, так это в борьбе с пожарами — для них это было жизненно важно. Разумеется, я везде следовал за отцом и действовал в качестве его адъютанта и посыльного, так что знал, как это все работает. При нормальных обстоятельствах я бы просто предоставил разбираться с пожаром местному представителю Тем. К сожалению, обстоятельства были далеки от нормальных, потому что из-за одного придурка, носившего мое нижнее белье и брившегося моей бритвой, начальник Кожемяк закончил свой жизненный путь на плахе.

— Извините, — обратился ко мне капитан Суть, пока мы бежали по ночным улицам, — но что мы вообще собираемся делать?

— Мы будем тушить пожар. — ответил я.

— Вы лично будете тушить пожар?

Я остановился, тяжело хватая ртом воздух. Сам виноват — жизнь Лисимаха меня избаловала.

— Да, лично. — произнес я, отдышавшись. — Кстати, раз уж об этом зашла речь, вот ты, — я указал на сержанта стражи, увязавшегося вслед за нами, — метнись назад и приведи остальных стражников, всех до единого. Встретимся на лестнице у Кожемяк. Не глядеть на капитана, а выполнять приказ!

Капитан Суть кивнул и сержант помчался назад ко дворцу.

— Со всем уважением... — начал Усут.

— Закрой рот.

Ну потому что кто, если не я? Я знал, что нужно делать. Предположительно, были и другие люди, которые знали, что нужно делать, но я понятия не имел, кто они и как их найти, а пожар явно не собирался останавливаться на Кожемяках. Несколько порывов ветра с юга — и занялся бы весь город. Помню, я остановился как вкопанный и закрыл глаза, представляя, как я гляжу на себя и вижу своего отца.

Нам должны были понадобиться ведра (это само собой), а еще крюки или длинные жерди для того, чтобы стаскивать с крыш черепицу — они должны были лежать на местном темском складе, готовые к использованию — плюс кирки, лопаты, кувалды и топоры для того чтобы рушить дома и возводить преграды для огня.

— Ну и где все?! — заорал я, перекрывая треск горящего дерева. Затем я вдруг понял, какого звука не хватало, и все стало на свои места.

— Бегом к темскому складу и звоните в колокол, — приказал я, — и еще прихватите крюки на длинных рукоятках, они должны быть где-то под стропилами. А вы все начните ломать вон тот ряд домов. — сказал я, указывая в нужную сторону. Стражники как-то странно взглянули на меня и мне наконец пришло в голову, что они могут и не знать, как за несколько минут обрушить деревянную хибару. В конце концов, обычно этим занимаются специалисты, хотя в Темах это умели делать все. — Ладно, оставьте это и идите наберите ведер. Ближайший колодец должен быть вон там, прямо за «Гордостью и выносливостью».

Усут и капитан удивленно пялились на меня, явно недоумевая, откуда мне это известно.

— Если мы обрушим вот эти несколько рядов, — сказал я, указывая на лачуги, — огонь не сможет продвинуться на юг и достичь Княжеских ворот. Там находятся склады с древесиной и смолокурни — если они загорятся, нам всем каюк.

До моих ушей донесся странный свистящий звук, и что-то пронеслось прямо над нашими головами. Сначала мне показалось, что это какая-то птица.

— Они продолжают стрелять. — сказал капитан, и тут же ярдах в пятнадцати от места, где мы стояли, громадный оранжевый цветок будто бы вырвался из-под земли. Это зрелище напугало меня до полусмерти.

— Ну, с этим мы ничего поделать не можем. — произнесли мои губы, а в следующее мгновение я услышал звон пожарного колокола.

Все знают, что нужно делать при звуках колокола — бросить все свои дела и бежать к ближайшему темскому складу, где начальник уже раздает приказы. Вот только, как я запоздало вспомнил, начальника там не было. Люди спешили туда, а встретить их было некому. Идиот.

Когда мы туда добрались, вся маленькая площадка перед домом была забита людьми. Завидев стражников, они расступились, пропуская нас. Я вскочил на верхнюю ступеньку крыльца и набрал полную грудь воздуха. Я никак не мог вспомнить нужных реплик — в конце концов, с тех пор прошло много лет, да и видел я всего-то один пожар. Но стоило мне открыть рот, как слова полились наружу сами собой.

— Вы! — (указывает на толпу) — Хватайте инструменты! Нужно сейчас же снести два ряда домов, солдаты вам покажут где. Женщины — к колодцам, нужно выстроить цепочку с ведрами по пожарному разрыву! Вы — берите крюки и стаскивайте с крыш черепицу, с четырех рядов от огня со всех сторон! В процессе солдаты вам скажут, что еще делать. Приступаем!

Только когда все бросились выполнять мои приказы, я вдруг понял, что изображал сейчас своего отца. Все было его — голос, жесты, язык тела. Впрочем, это сработало.

Ночь выдалась долгой, и я толком ничего и не делал — только бегал вокруг, выкрикивая приказы и путался у всех под ногами. Тогда мне она и не показалась чересчур долгой — я был слишком занят, пытаясь думать на несколько шагов вперед, чтобы обратить на это внимание. В конце концов, это и должен делать человек, оказавшийся главным в подобной ситуации. Нужно сформировать четкую картину в голове, игральную доску, если хотите, и не просто знать, где находится каждая фигура, но и куда их нужно передвигать, и где они могут оказаться, если что-то вдруг пойдет не так, и что им следует делать, чтобы предотвратить катастрофу — успевать видеть все, везде и сразу со всех углов. Я кое-как справлялся, во-первых, потому что видел, как это делал мой отец, а во-вторых, потому что имел счастье наблюдать за тем, как ставят пьесы настоящие режиссеры-профессионалы, вроде Ходды, Мома или Олетрии. Однажды я спросил у Олетрии, как у нее вообще это получается, и она сказала мне, что нужно просто четко представить все происходящее у себя в голове. Ну, правда, еще у нее дома был игрушечный театр с деревянными брусками вместо актеров (трехдюймовые изображали мужчин, а двухдюймовые — женщин), с помощью которых она прорабатывала каждое мгновение представления заранее. У меня, конечно, не было такой роскоши, но я мог представить весь район Кожемяк в качестве подмосток, с авансценой, арьерсценой, боковыми карманами и всем остальным; не слишком похоже по форме, но достаточно, чтобы понимать, что происходит. «Весь мир — театр», утверждает Салонин. Это, конечно, неправда, но если притвориться, что это так, бороться с пожаром несколько проще.

Что же до результата моих усилий, на этот счет мнения разнятся. Лично я считаю, что справился паршиво — всего погибло сорок шесть человек, шестнадцать из них из-за того, что пока мы копошились, с улиточьей скоростью разбирая дома по Славному переулку, ветер сменился и огонь перекинулся на квартал, который мы не успели эвакуировать. Кроме того, работа цепочек с ведрами шла ужасно медленно, потому что из одного колодца брали воду сразу три из них, а мне даже в голову не пришло пробить трубу, шедшую всего в пятидесяти футах, и использовать воду из нее. И это только некоторые их моих недосмотров — большую часть мне стыдно даже упоминать. Я четко помню, как стоял на крыльце «Нищеты и тишины», с отчаянием глядя на неумолимо приближающуюся стену огня и видя, как кучки сброшенной с крыш черепицы загораются от жара, хотя пламя было аж в пятнадцати футах, и тут капитан Суть подошел ко мне, весь взмокший, и сказал, что все кончено...

— Нет, — сказал я, пытаясь обмануть в первую очередь себя самого, — нам всего-то нужно добыть еще ведер, и...

— Нет, все кончено, — прервал он меня, — огонь взят под контроль. У нас наконец получилось.

— И ты называешь это... — сказал я, указывая на пламя, и тут только до меня дошло, что перед огненной стеной было широкое открытое пространство, покрытое лишь щебенкой, влажной грязью да несколькими лужами, и что капитан вполне может быть прав.

Он и правда был весь мокрый, но не от пота, а потому что каждые несколько минут он обливался водой из ведра и бросался обратно на передовую — если бы не это, он бы зажарился там. Впрочем, он недалеко ушел от этого — у него не осталось волос и бровей, кожа на руках и лице покрылась волдырями, и вообще единственной его частью, оставшейся необожженной, была широкая улыбка.

---

Как я уже сказал, мнения об исходе разнились. Незадолго до рассвета я понял, что устал настолько, что в моей голове не осталось ни одной дельной мысли и своим присутствием я приносил больше вреда, чем пользы, так что я оставил за главных нескольких бывших членов Тем (вот они-то и были настоящими героями) и похромал обратно во дворец в сопровождении капитана Сути, Усута и двух стражников. Все вместе мы представляли собой жалкое зрелище, так что я даже вслух поинтересовался, не надеясь, впрочем, на ответ, как нам придется доказывать часовым, что мы — те, за кого себя выдаем.

— Не беспокойтесь на этот счет. — тихонько шепнул мне капитан. — Я знаю черный ход.

Я был настолько измотан, что едва не упустил важность этого признания.

— Не говори ерунды, — сказал я, — все знают, во дворец нет и не может быть никакого «черного хода».

— Ага. — сказал он, ухмыляясь. — Подождите немного, и увидите его своими глазами.

Интересно. Все время, пока мы с капитаном перешептывались, Усут прямо у меня над ухом трещал о том, как триумфально все обернулось и как все случилось в самый подходящий момент.

— Император возглавляет борьбу с пожаром в первых рядах! — тараторил он. — Спасает Город в самом буквальном смысле! Ни один император за всю историю на такое не решался. Никто из них просто не знал бы, что нужно делать. Ждите, уже завтра вы станете живым богом для народа. Мы сможем творить все, что нам вздумается, и никто не сможет нам помешать.

— Ну вот и славно. — сказал я.

— Вопрос с Темами теперь закрыт раз и навсегда. — не унимался он. — Кто должен бороться с пожарами? Местный руководитель Темы. Кто боролся с пожаром? Глава Пурпурной Темы. Просто идеально. Даже если бы мы сами это подстроили, ситуация не могла бы сложиться лучше. К тому же никто не сможет нас обвинить в том, что мы специально подожгли город, потому что все видели ночной град из снарядов. Мне просто в голову не приходит ничего, что могло бы сделать наше положение еще устойчивее. Эта ночь войдет в легенды — «Лисимах и Великий Пожар». Само собой, нужно будет озаботиться возведением памятника.

Если бы я всего час назад не видел своими глазами, как Усут на руках выносил старушку из горящего здания, я бы выбил ему пару зубов.

— И куртка, — продолжил он, — куртка оказалась идеальным дополнением. Если бы вы явились туда в далматике и лоруме, ничего бы не вышло, готов поспорить. Но император в ветхой одежде простого портового рабочего, лично возглавляющий пожарную команду... — он вдруг остановился. — Так вот зачем она вам была нужна. Откуда вы знали?

— Заткнись. — сказал я ему. — У меня от тебя голова болит.

— Ее надо будет тщательно вычистить и починить, — сказал он, пропуская мимо ушей мой приказ, — чтобы вы могли надевать ее перед тем, как обратиться к народу с речью. Она станет вашим символом. Все будут представлять вас только так — в старой куртке поверх императорских шелков. Что за великолепная метафора!

— Капитан, заставь его заткнуться. Меня он не слушает.

Капитан только покачал головой, все еще расплываясь в ухмылке. Видимо, она так и пристала к его лицу, прямо как его и предупреждала мама.

— Вам это никак не повредит, это уж точно. — сказал он. — Вы и раньше были популярны, но теперь...

— Ничего лучшего не могло произойти. — сказал Усут.

Со временем я простил ему эти слова. А пока мы оказались возле длинного здания из серого камня с тяжелыми дубовыми воротами.

— Я знаю, где мы. — сказал я. — Это восточная сторона казарм кавалеристов.

Капитан Суть кивнул.

— Следуйте за мной. — сказал он. — Лучше будет, если мы постараемся не шуметь. По правде говоря, нам не следует здесь находиться.

Он прошел мимо нескольких ворот, ведя им счет, а дойдя до восьмых, толкнул их рукой, распахивая. В полной темноте мы поднялись по узкой лестнице, и вошли в левую дверь на первой площадке.

— Мы находимся на чердаке, прямо над конюшнями, — прошептал капитан, пока мы осторожно ступали по неровным доскам, скрипевшим при каждом шаге. — Осторожней со стропилами, они довольно низко расположены.

Я попытался представить в голове план города. Кавалерийские казармы примыкали к дворцу, но где, и какой частью? Ощущение было такое, будто мы шли от одного края здания к другому не меньше часа, но в конце концов капитан остановился и ухватился за что-то — это была ручка двери, которая оставалась неразличимой в темноте, пока он не приоткрыл ее и образовавшейся щели не показался луч бледно-желтого света.

Мы последовали за ним в этот дверной проем и оказались в широкой комнате, свет в которую проникал лишь через прикрытую листом пергамента щель в крыше.

— Мы находимся на чердаке, прямо над прачечной, в восточном крыле дворца. — сказал капитан. — Поэтому здесь так жарко.

Тут он был прав. Из-за того, что я провел столько времени вблизи пламени, моя кожа приобрела большую чувствительность, и жара, стоявшая в комнате, вызывала у меня болезненные ощущения во всем теле.

— Значит, ты хочешь сказать, — промолвил я, — что кто угодно может попасть из стойл прямо во дворец, тем же путем, которым мы сейчас прошли?

Капитан Суть помрачнел.

— Это непростительная ошибка. Я немедленно распоряжусь...

— Нет, — прервал его я, — пока не нужно ничего предпринимать. В конце концов, никто, кроме нас, не знает об этом ходе.

— Это не совсем так, — смущенно поправил меня он, — на самом деле, все наши о нем знают — в смысле, все листрагоны. На самом деле, именно наши предшественники и прорубили этот проход, около сорока лет назад.

— Серьезно?

— Боюсь, это правда. Я не знаю всех обстоятельств ситуации, но, по-видимому, правивший тогда император не пользовался особой любовью, в потому пожелал иметь черный ход для побега, о котором бы знали только он и его личная стража. Так с тех пор он и стоит.

— Думаю, лучше оставить его в тайне. — сказал я.

— Но ведь на него может наткнуться кто угодно.

— Я так не думаю. - возразил я мягко. — Давай оставим всё как есть. Никогда не знаешь, когда он может пригодиться.

Если бы он был собакой, то вопросительно склонил бы голову набок. Но он был человеком, так что просто кивнул.

— Всё ясно — сказал он. — Тогда, если мы хотим добраться до императорской опочивальни, то нам сюда.

Я старался не выдать, что запечатлеваю в памяти все повороты пути и расстояние между ними. Когда мы подошли к большим арочным дверям, он послал вперед двух стражников, чтобы убедиться, что все чисто. Прошло некоторое время, прежде чем они вернулись и мы снова пересекли широкий коридор, с где-то пятью десятками дверей по каждую сторону.

— Тут располагаются помещения Казначейства. — объяснил Усут. — Обычно в это время тут довольно людно.

«Это мы запомним.» — подумал я.

Потом мы поднимались по множеству узких винтовых лестниц и протискивались через множество узких коридоров, пока мое чувство направления, которое, кстати, никогда не было моей сильной стороной, окончательно не сдалось. Впрочем, маршрут между Казначейством и прачечными я, кажется, хорошо запомнил и смог бы по нему пройти. Ну, или я мог бы узнать его у какой-нибудь дворцовой горничной.

— Мы наконец добрались до верхних этажей. — объявил капитан Суть, распахивая передо мной дверь. — Теперь нам осталось только пройти вон в тот проход, по нему слуги добираются прямо к нижним уровням вашей башни.

Бесконечное карабканье по лестницам и бессонная ночь вконец меня измотали, и икры моих ног невыносимо ныли.

— Мне нужно принять ванну. — сказал я. — Я насквозь провонял дымом.

— Я распоряжусь. — откликнулся Усут, зевая.

Ах да. Я совсем забыл, что требуется труд шестнадцати человек, чтобы император смог помыться.

— Не надо, — сказал ему я, — просто пришли ко мне кого-нибудь с ведром воды и полотенцем. А потом иди к себе и выспись, ради Бога.

Зайдя в свои покои, я устало опустился в кресло.

— Что тебе, черт возьми, взбрело в голову? — раздался ее раздраженный голос.

— Ну и что я теперь натворил? — спросил я, поворачиваясь к ней.

— Бросился туда со всех ног, изображая из себя героя. О чем ты думал?

Я тяжело опустил голову на грудь.

— Мы потушили пожар. В чем проблема?

— Ты никакой не герой. — послышалось змеиное шипение с кровати. — Ты всего лишь актер, играющий роль героя. Если бы ты допустил хотя бы одну ошибку...

— Но я все сделал правильно.

— Хотя бы одну ошибку. Кроме того, твоего присутствия там не требовалось — ты просто мог приказать разбираться с этим страже. Не нашей страже, конечно, а гарнизону, военным. Но нет, тебе нужно было туда помчаться...

— Солдаты гарнизона понятия бы не имели, что им делать.

— Ты издеваешься? Это же военные. Разумеется, они знают, как тушить пожар.

Она была права, как и всегда. Так бы и поступил на моем месте любой другой император. Даже Лисимах. В конце концов, именно за это солдаты и получают жалование, за этим гарнизон и существует, и так далее, и тому подобное. Но сам я отправился бы туда лично и взял руководство в свои руки, изображая из себя темского главаря, которым меня хотел бы видеть мой папаша. Так я и поступил. Делайте выводы.

— Бог мой, как же от тебя несет. Иди помойся.

Я правда хотел рассказать ей о тайном входе во дворец, который также мог послужить и отличным тайным выходом. Но вы знаете как это бывает, иногда просто слова не дают вставить.

---

Усут был прав. К вечеру перед дворцом собралась большая толпа людей, и они абсолютно точно не собирались расходиться, пока я не выйду и не помашу им ручкой или вроде того. Так я и поступил, и шум, встретивший меня...

Сошедшие со сцены актеры, с которыми мне довелось общаться, говорили мне, что сильнее всего они скучают по аплодисментам публики. По их словам, когда они только завершили свою карьеру, им казалось, что без этого спокойно можно прожить, но в действительности такая жизнь оказывается невыносима. В этом и заключается весь смысл нашей профессии — каждый вечер, сотни незнакомых людей с помощью аплодисментов говорят актеру, что он выступил хорошо, или, по крайней мере, нигде не напортачил, и ему не приходится потом мучиться этим вопросом. Послушать их, так ни на одной другой жизненной стезе человек не получает такого количества символов одобрения и поддержки, и как, скажите на милость, они могут продолжать существовать без этого? Как понять, правильно ли они поступают?

Обычно в ответ на такие слова я спрашиваю, а обращали ли они внимание, кто, собственно, сидит перед ними на трибунах? Бьющие баклуши богатеи, да заплывшие жиром самодовольные торгаши, да презренная чернь. И их-то мнение они так ценят? На это мне отвечают, что публика — это народ, общество, человечество в миниатюре, и ее мнение ценнее любого другого.

Я понимаю, что они имеют в виду. Знаете тот момент, когда вся труппа выходит на поклон в конце выступления? Происходит все в строгом обратно-иерархическом порядке — начинается с массовки, затем идут исполнители вторых и безымянных ролей, потом субретки, потом комики, и, в самом конце, звезды. Вы стоите, лыбясь, пока не подходит ваша очередь. По громкости аплодисментов можно понять, как оно — лучше, хуже или как обычно? Если хлопки становятся громче, когда вы выходите — о, нет чувства лучше. В Священных Писаниях один-два пророка иногда удостаиваются чести пообщаться с Непобедимым Солнцем тет-а-тет и узнать, что Божество о них думает. В театре мы узнаем мнение нашего Божества каждый день.

Разумеется, есть некоторая вероятность, что зрители аплодируют самой пьесе, а вовсе не вам, но, по правде сказать, проводить разделение между пьесой и актерами так же бессмысленно, как утверждать, что кошелек украли вовсе не вы, а дурная сторона вашей личности. Вдвойне бессмысленно это становится, когда вы же эту пьесу и написали, хотя, как я уже упоминал (смотрите выше) писателем я себя не считаю.

Так или иначе, за что бы меня не приветствовали собравшиеся перед дворцом люди, они выражали свою радость так, как никогда в жизни. Мои сограждане, соотечественники, братья, все они рукоплескали, размахивали обрывками ткани, окрашенными в разные оттенки фиолетового цвета и скандировали попеременно мое имя и цвет своей Темы. «Пурпур! Пурпур! Пурпур!» — гремело со всех сторон (она и тут оказалась права, звучало довольно глупо). Я стоял на балконе, широко разведя руки и нежась в народной любви как ящерица — в лучах солнца, и тут в меня угодила стрела.