3

Восхищение чужим талантом может принимать разные формы в зависимости от ситуации. В театре публика хохочет, рукоплещет, свистит, метает на сцену цветы. Военный противник же выражает свое одобрение особенно хитрому вашему ходу, изо всех сил стараясь вцепиться вам в глотку. Что ж, на вкус и цвет товарищей нет, не могу запретить кому-то поступать так, как он привык.

В общем, вместо того, чтобы подарить мне букет роз и дружески похлопать по спине, Огуз бросил все свои силы на штурм наших стен, впервые за последние шесть лет. Началось все с яростной ночной бомбардировки, сотрясшей стену и не оставившей от сетей и лоскутка, но в остальном не причинившей особого вреда. На рассвете мы смогли задействовать собственную артиллерию и превратили в щепки его требюшеты и катапульты, которые он под покровом ночи подвел поближе к стенам. Один — ноль в нашу пользу.

Я об этом, впрочем, ничего не знал. Усут и префект разбудили меня посреди ночи, втиснули в навязанную капитаном Сутью кольчугу, поверх нее натянули ту самую проклятую куртку и вывезли из дворца в карету с задернутыми шторками. Я несколько раз громко поинтересовался, куда мы едем, но вразумительного ответа так и не получил.

Так или иначе, благодаря доносившемуся до нас шуму я вскоре понял, что происходит. Мне никогда не забыть первых дней осады, когда Город подвергался обстрелу чуть ли не каждый день. Во время бомбардировки земля трясется у вас под ногами в буквальном смысле, а звук падения снарядов можно не только услышать, но и почувствовать кожей. Это ощущение очень быстро становится невыносимым, но обстрел продолжается и продолжается до бесконечности, и вы ничего не можете с этим поделать. Помню, как-то бомбардировка началась прямо во время моего выступления — в «Короне» ставили «Акида и Филострата», и театр был битком набит. К тому времени все уже прекрасно умели эвакуироваться из помещения, не устраивая давки, не успела Олетрия, игравшая Акида, завершить свою речь, как зал опустел, и мы вдвенадцатером, так и замерев в нелепых позах, остались одни на сцене, дощатый пол которой начинал ходить у нас под ногами от каждой каменюки, врезавшейся в мостовую снаружи.

На Большом Перекрестке мы пересели из кареты в открытый экипаж.

— Люди должны вас видеть. — так эту рокировку объяснил Усут.

— Какие люди? — поинтересовался я, окидывая взглядом пустые ночные улицы.

— Солдаты на стенах.

— Ты с ума сошел? Я туда не полезу, по крайней мере, пока не закончится этот камнепад.

— Правильнее сказать, под стенами. — поправил префект. — Сейчас большая работа в основном идет внизу — артиллеристы собирают орудия, возчики доставляют подводы со снарядами, каменщики и плотники готовятся к ремонту стен. Как только вас увидят в одном месте, слухи немедленно разнесутся по городу, а мораль защитников повысится.

Подумав, я решил, что это вполне справедливо. В конце концов, меня тут и держали в основном на потеху публике.

— А потом я смогу вернуться во дворец?

— Нужно будет также посетить заседание генерального штаба в здании военного министерства, — сказал Усут, — а еще вы должны пообщаться с нынешним руководством Темы, потому что нам потребуется много волонтеров для обеспечения обороны.

— А дальше?

— Думаю, это зависит от того, как будут развиваться дальнейшие события. — сказал префект.

События развивались следующим образом: Огуз подвел к стенам еще больше орудий, по сути, бросив в бой все свои резервы. Не успевали наши парни разнести один ряд машин, а он уже разворачивал вдвое больше. Как только ему удалось организовать несколько полных батарей, он открыл огонь по нашим позициям. За каждый наш уничтоженный камнемет ему приходилось расплачиваться дюжиной своих, но это уже не играло роли — если бы его план сработал, уже на следующее утро они бы ему не понадобились. Разумеется, у нас были свои запасные орудия, которые можно было в мгновение ока доставить, возвести и изготовить к стрельбе, но и их постигла та же судьба.

В тот раз он все-таки истощил свой артиллерийский резерв раньше, чем мы, но того, что у нас осталось, едва хватало на то, чтобы контролировать пространство перед стенами и не дать ему подвести осадные башни и лестницы. Видимо, Огуз ставил на полное уничтожение нашей артиллерии — и проиграл, потому что его башни мы превратили в щепки задолго до того, как они успели подойти к стенам. То же самое произошло и с тремя из пяти его крытых таранов, а другие два мы перевернули с помощью крюков, так что они остались лежать на поле боя вверх брюхом, как огромные деревянные мокрицы. Но и это был еще не конец света. В конце концов, у него было полмиллиона человек, а у нас — всего двадцать тысяч.

Однако девять тысяч из этих двадцати были вооружены луками. Кажется, это Никифор придумал разбить гарнизон на команды и четыре раза в год проводить соревнования по стрельбе, на которых лучшим стрелкам выдавались золотые медали и крупные денежные призы. Если это правда так, то беднягу можно считать гением. Благодаря этому солдаты проводили все свободное время, упражняясь с мишенями, да и многие гражданские тоже увлеклись этим спортом. Благодаря последнему мы смогли выставить еще около трех тысяч опытных лучников, которые в этот момент нам были критически необходимы.

Конечно, войска Огуза наступали под прикрытием щитов и больших деревянных навесов на лошадиной тяге, но к тому времени вся земля перед стенами была покрыта рытвинами и использованными снарядами (проще говоря, здоровенными булыжниками), а на такой местности даже самые хорошо вымуштрованные солдаты будут вынуждены ломать строй и сбиваться с шага. Так что по мере подхода к стенам в их защите стали образовываться промежутки, в которые принялись прицельно бить наши лучники. Штурмующие пытались отстреливаться, но их выстрелы были беспорядочными и стрелы либо перелетали через стену, либо падали, не долетев, да к тому же и восходящее солнце стало бить им в глаза, а это очень мешает целиться. На каждого раненого или убитого с нашей стороны приходилось пятьдесят мертвецов, и вскоре груды тел их собственных товарищей, мертвых или умирающих, стали мешать их продвижению еще сильнее, но они продолжали идти вперед. На протяжении всего этого времени наши уцелевшие катапульты и скорпионы поливали их градом круглых каменных снарядов, а так как траектория полета камней была низкая, а винты — ослаблены, камни пружинили и катились по земле вместо того, чтобы зарываться в нее. Передние ряды штурмующих, где и находились лучники, были слишком близко, но подходившие издали подкрепления они превращали в кровавую кашу. Среди наших артиллеристов были настоящие виртуозы, способные уронить камень так точно, что он врезался в колонну солдат и не останавливался, пока не прокатывался по ней целиком, отправив в ад не меньше трети несчастных ублюдков. Вот уж мастерство так мастерство.

— Он как будто решил доказать, что не может победить нас. — заметил один из армейских начальников, собравшихся вместе со мной на вершине относительно безопасной башни для наблюдения за штурмом. — Разве не поэтому он не предпринимал никаких штурмов последние годы? Знал же, что мы им пол можем вытереть.

— Видимо, он переоценил размеры войска, которое мы послали в Локарию. — сказал другой. — Решил, что дома никого не осталось.

Интересное замечание. На самом деле, изначально мы планировали послать в набег десять тысяч человек, но капитан Суть отговорил меня, сказав, что для этого с лихвой хватит и трех тысяч, и я велел штабному начальству соответственно уменьшить размеры экспедиции. Значит, всего Огуз совершил две ошибки: решил, что ему удастся обезвредить нашу артиллерию и воспользоваться осадными башнями и не учел, что у нас окажется столько лучников. В теории он вполне мог бы преуспеть. На практике же...

— Зачем он продолжает пытаться? — спросил я. — Он же должен видеть, что его штурм провалился.

— Мне кажется, он просто срывает на нас злость, — предположил префект, — а учитывая сколько у него солдат, такая вспышка ему почти ничего не будет стоить.

Бой продолжался весь остаток дня, но как только солнце закатилось, Огуз вдруг прекратил штурм и отвел войска обратно в лагерь, оставив нам покрытое камнями и трупами поле. Эту ночь я провел на стенах вместе с солдатами, ходя туда-сюда, осматривая штуки, которые мне хотели показать, и снисходительно благодаря безумно отважных мужчин и женщин, ради спасения нашего города совершивших больше подвигов, чем вы можете себе представить. За это везде, куда бы я не пошел, меня приветствовали рукоплесканиями и радостными воплями. Странное ощущение. Около полуночи ко мне присоединилась Ходда, при полном параде и в сопровождении девяти фрейлин. Помните, что я говорил о чувстве, которое актер испытывает, когда слышит, что овации усиливаются при его выходе на поклон? Думаю, она честно заслужила свою долю рукоплесканий — в конце концов, высокомерные улыбки и кивки выходили у нее гораздо лучше, чем у меня, да и к тому же многие из присутствовавших помнили ее по театру. Кажется, впервые в своей жизни я не завидовал тому, что кого-то чествуют сильнее, чем меня. Так или иначе, восторгов там хватило бы и на десятерых, не то что на двоих.

Незадолго до рассвета в воздухе раздались какие-то звуки, навроде скрипа или треска. «Ну вот, опять,» — проворчал какой-то солдат и все тут же повскакивали и разбежались по постам, готовясь отразить новую атаку. Однако звуки эти исходили не от новой колонны осадных машин. Это оказались отголоски карканья огромной, в несколько тысяч голов, стаи воронья — падальщики собирались воспользоваться выпавшей им возможностью набить брюха на годы вперед, но какой-то враг живой природы их спугнул.