4

Я ознакомился со списком потерь. Всего мы потеряли тридцать шесть артиллеристов, триста шестьдесят пехотинцев, четырнадцать ополченцев и шестьдесят три горожанина — последние в основном пали жертвами перелетевших через стену стрел и неосторожных возниц, гнавших подводы с боеприпасами. За время боя было истрачено семьсот тысяч стрел (но у нас на складах было еще около миллиона, так что беспокоиться было не о чем), и около половины всего запаса артиллерийских снарядов. Кроме того, две трети наших орудий были выведены из строя, но меня заверили, что их удастся восстановить в самые краткие сроки, самое большее, за неделю. У Огуза, впрочем, камнеметов не осталось вовсе, а что до потерь личного состава...

Да уж. На протяжении двух дней в воздухе над полем битвы вились черные спирали — это впавшие в последнее отчаяние вороны кружили в небе, камнем падали вниз и подыскивали добычу, только чтобы потом с раздраженными криками быть вспугнутыми, не успев даже вонзить в нее клюв. Мне их было искренне жаль.

Около полудня Огуз выслал к стенам отряд солдат в сопровождении телег, чтобы собрать тела павших. Я велел солдатам открыть по ним стрельбу, каковой приказ они выполнили с большим успехом. Сборщикам трупов пришлось ретироваться.

— Вам не кажется, что это чересчур? — спросил меня генерал Пертинакс. — Древняя военная традиция...

— К чертям традиции. — отрезал я. — Они первые начали. Если они хотят шариться под нашими стенами, пусть подождут до заката.

На следующее утро вернулись суда, которые были отправлены в Локарнию, так что их экипажи (по словам начальника экспедиции) упустили все веселье. «Не беда,» — сказал ему я и отправил их в новых набег. В этот раз их целью должна была стать Менароя, прелестный приморский городок, в котором Огуз организовал фарфоровый заводик, а затем им следовало отправиться на север вдоль восточного побережья и разобраться с горшечными мастерскими в Оннаконе и шелкопрядильнями в Девсамборе. По дороге домой они могли при желании задержаться в Тризе, где, по слухам, произошел настоящий прорыв в методиках выдувания и литья стекла. Было бы неплохо, если бы они захватили там нескольких пленников, но можно было обойтись и без них.

---

— Что за бес в тебя вселился? — спросила она. — Ты будто в уме повредился. Ты себя больше не контролируешь.

— Ровно наоборот. — возразил я, со звоном сбрасывая на пол кольчугу. Выбраться из этой штуки можно было только приподняв ее подол над головой, а затем наклонившись и позволив ей сползти под собственным весом. Она натирала мне шею, цеплялась за все подряд и вызывала постоянные боли в спине. — Я веду войну логично и весьма эффективно. По крайней мере, так считают мои генералы. Усут подслушал, как они болтали об этом до моего прихода во время последнего заседания штаба.

— Тебя беспокоит, что о тебе толкуют генералы?

— Никогда не помешает это знать.

— Ты с ума сошел? Черт возьми, что за игры ты тут развел, Ноткер? Нет, смотри мне в лицо, когда я с тобой разговариваю. Все это твоя вина.

— Что "все это"?

— Все. — она глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. — Недавний штурм. Набеги на все эти мелкие городки. Все смерти, которые произошли за последние дни — они на твоей совести. Все эти люди были бы живы, если бы тебе не приспичило вмешаться. Задумайся об этом на досуге.

— Как ни странно, но я об этом уже задумывался.

— Тогда на кой черт ты все это творишь? Ты ничем не улучшаешь ситуацию, наоборот, ты делаешь ее гораздо, гораздо хуже для всех нас.

Я подождал некоторое время перед тем, как ответить.

— Значит, ты так считаешь?

— Я ничего не считаю, так оно и есть на самом деле. Все шло спокойно, пока тебе не захотелось устроить бучу. Что с тобой случилось, Ноткер? Зачем ты это делаешь?

— Не знаю. — сказал я. — Думаю, этого требует роль.

Она прижала руку ко рту, не давая себе вымолвить ни одного поспешного слова.

— Херня. — выпалила она наконец.

— Нет, правда. Лисимах поступил бы именно так. Нет, послушай меня, помолчи хоть секунду. Я перечитал все доклады и сообщения, с самого начала осады.

— Ты бредишь. Ты начал думать, что ты и вправду Лисимах.

— Нам удалось тогда выстоять, — продолжил я, — только благодаря тому, что мы были подготовлены, организованы, и каждый знал, что ему следует делать. А почему? Потому что кто-то разработал план действий и вымуштровал народ, пока все четко не усвоили порядок. Я хотел понять, кто это был. Я считал, что это был Никифор, но в действительности это оказался Лисимах. Это он спас нас. Он не дал млеколицым взять Город.

Она трижды медленно хлопнула в ладоши.

— Браво. — сказала она. — Поздравляю. Но в этот раз они бы не атаковали нас, если бы ты не послал флот грабить тот проклятый городишко. Это не Лисимах сделал, а ты. И теперь ты даже не позволяешь им похоронить мертвецов. Это омерзительно. И почему, можешь ты мне сказать, или нет? Потому что они млеколицые? Только поэтому?

— Это никак не...

— Если так, то у меня для тебя новости. Они больше не белого цвета. Ты когда-нибудь видел труп, который провалялся несколько дней на солнце? Он меняет окраску. Его кожа сначала становится лиловой, а потом чернеет. Так что они больше не млеколицые, Ноткер, они теперь такие же чернокожие, как и мы с тобой.

— Нам нужно было преподать им урок.

— Правда? И какой же?

Я не мог этого внятно сформулировать. Возможно я и сам этого не знал.

— Они явились сюда сами. — сказал я. — Явились с целью нас истребить и уничтожить сам наш дом, как будто это гнездо муравьев или ос. И до сих пор нам удавалось только оставаться в живых, не больше, а они все еще сидят у нас под стенами и ждут, когда им наконец повезет и они смогут всех нас перерезать. Но так как пока что у них нет такой возможности, мы пожимаем плечами и продолжаем жить, как ни в чем не бывало, как будто орда Огуза — это нечто вроде урагана или землетрясения, простой природный катаклизм, не имеющий злой воли. Только вот в действительности злой воли у них там полно.

Она кивнула.

— Помнится, ты на днях рассказывал мне об одном остроумном сравнении, которое пришло тебе в голову. Человека жалит пчела, и в отместку он бьет по улью. Очень метко подмечено. И вот теперь у тебя в речи снова мелькают перепончатокрылые, только в этот раз ты сравниваешь уничтожение народа с разорением осиного гнезда. Это они, что ли, осы, Ноткер? Вот чего ты хочешь? Всех их истребить, чтобы на свете не осталось ни одного млеколицего?

— Может, это было бы и к лучшему. Нет, подожди, я другое имел в виду. Это все равно невозможно, так что нечего об этом и думать.

— Но тебе эта мысль приходила в голову, не так ли?

— Нет! — я вовсе не хотел на нее орать. Она голос на меня не повышала, так что кого я на самом деле пытался перекричать? — С каких это пор ты беспокоишься о наших врагах? Ты вообще знаешь, что означает слово «враг»? Можешь посмотреть в толковом словаре, если вдруг запамятовала.

— Я знаю, что оно означает. — сказала она. — Оно означает ровно то, что ты хочешь, и позволяет тебе творить все, что заблагорассудится. Тебе нравится убивать людей, Ноткер? Это помогает тебе почувствовать себя значительным и могучим?

— Враг — это тот, кто хочет тебе навредить. — отрезал я. — Все просто: либо они, либо мы.

— Просто? — мне никогда не забыть взгляд, которым она меня одарила. — С тобой без толку говорить. Помнишь Андронику в «Золотой маске»? Вот это ты, только наоборот.

Вы видели эту постановку? Если нет, то многое потеряли. Короче, Андроника играла принцессу, с лица страшную как вся моя жизнь и из-за этого носившую золотую маску красавицы. То, что маска не давала окружающим видеть ее недостатков, наполняло ее таким счастьем, что она начала вести себя добрее и народ проникся к ней любовью, из-за чего она стала еще милее, и так далее по кругу. И вот, в одни прекрасный день она сняла свою маску и — о диво! — ее лицо стало так же прекрасно, как и ее деяния. В моем случае ровно наоборот.

— Мы собирались сбежать. — сказала она тише. — Ты помнишь? Мы собирались набить карманы драгоценностями и сделать ноги, оставив всех этих придурков самих разбираться с кашей, которую они заварили.

— Да. — ответил я.

— По-видимому, ты передумал.

— Нет. — сказал я. — Мы же не можем выбраться из дворца, забыла? — ну, то есть, можем, но это секрет. — И раз уж мы тут застряли, я просто не могу сидеть сложа руки...

— Не можешь? А почему? У всех остальных шишек прекрасно получается.

— Но никто из них — не император.

— А.

— Это бы выглядело странно. — сказал я. — Он бы так никогда не поступил. Лисимах.

— Знаешь что, Ноткер? Я удивлена, что все еще вижу тебя перед собой. Ты так раздулся от собственной важности, что должен был бы уже лопнуть.

Ходда редко бьет людей. Зачем тратить лишние силы и рисковать содрать кожу на костяшках, когда гораздо больше ущерба можно причинить взглядом и парой слов? Примите также во внимание, что сами ее слова — это только наконечник стрелы. Настоящая стрела — это тон, с которым она их произносит.

— Поверь мне. — сказал я. — Я правда хочу выбраться отсюда живым, в полном здравии и, желательно, с кучей денег. И как только это удастся устроить...

— Ты знаешь, как отсюда выбраться, но не говоришь мне.

— Не глупи.

— Той ночью, когда случился пожар, — сказал она, — ты вернулся через тайный ход, не так ли?

Я давно перестал пытаться понять, как тайное становится для нее явным. Оно как-то само собой выходит.

— Да. — сказал я. — Но там тоже постоянно стоят на часах стражники. В тот раз нам удалось вернуться через него, потому с нами был капитан Суть. Ты же не можешь серьезно верить, что вход, через который можно тайком попасть во дворец, не будет охраняться?

Она мне поверила. Очередное доказательство того, что я могу неплохо играть, когда хочу.