8

Интересная штука, этот самый гранит. Говорят, далеко на востоке, в стране сашанян, его горы, причем в самом буквальном смысле — огромные острые гранитные пики, торчащие на горизонте подобно замку на заднике в постановке старой мелодрамы. Их часто рисуют на привозном фарфоре — считается, что так можно отличить настоящий сашанский фарфор от подделки, потому что художник, никогда не видевший этих гор, ни за что не нарисует их правильно, настолько они непохожи на все остальные горы в мире.

Наш гранит самый обычный, розового в крапинку цвета. Когда-то мы прибыльно торговали им, причем основными нашими покупателями были цари эхменов. Они возводили из нашего розового гранита величественные храмы и дворцы, а мы, в свою очередь, покупали тонны их серо-голубого гранита (которого не найти к западу от Дружественного моря), чтобы возводить из него собственные храмы и дворцы. Баржи, которые они строили, чтобы перевозить эти каменные блоки по бурному морю, были самыми крупными из всех когда-либо спущенных на воду кораблей, и во время оно их были сотни. В последние же годы карьеры вблизи Города позакрывались, поскольку залежи вблизи поверхности оказались выработаны. Нетронутой остался только крупный подземный пласт, залегавший как раз примерно под тем участком равнины, где Огуз первоначально расположил свои войска, прежде чем наши улучшенные требушеты заставили его отступить.

По словам знающих людей, прорубаться сквозь сплошную породу — работа адская. Сначала нужно развести в конце тоннеля здоровенные костры, нагреть камень до белого каления, а затем вылить на него несколько ведер уксуса, чтобы по нему пошли трещины и рабочие смогли расколоть его с помощью кирок клиньев. Со стен мы могли разглядеть поднимающиеся от устья шахты дым и пар, а также бесконечную вереницу груженых углем и бревнами повозок, исчезавших в нем. Это зрелище продолжалось в течение многих дней, а потом вдруг прекратилось.

— Мы побивали их раньше, значит, и сейчас сможем. — воодушевленно сказал придурок от инженерии. — Моему предшественнику это удалось, а он был млеколицый, так что вряд ли это так уж сложно.

Что за клоун. Не поймите меня неправильно: за свою жизнь мне довелось встречаться с несколькими умудренными, очень умными и образованными клоунами. Этот к их числу не принадлежал. Кроме того, веселья от него не было никакого.

— Он ведь затопил их туннели или что-то вроде того, да? — спросил генерал Эней.

— Да, он отвел подземную реку. — сказал префект Города. — Одним махом утопил всех вражеских саперов и решил проблему подтоплений в Нижнем Городе. Жаль, что мы не сможем снова так поступить.

— Почему не сможем? — спросил я.

— Огуз отвел в сторону реку, в которую впадает наша подземная река. — сказал префект, качая головой. — С ее помощью он устроил водохранилища для снабжения своего лагеря питьевой водой. Из-за этого мы не сможем применить тот трюк второй раз. Впрочем, это неважно. Мы вполне готовы их встретить. У нас есть танагены, в конце концов.

— Танагены! — фыркнул кто-то из подручных Энея. — Если спросите меня, то от них вреда больше, чем пользы. Вы слышали, они требуют еще повысить им жалование.

— Так повысьте. — сказал я.

— Они еще даже к работе не приступили, но каждый из них все равно получает вдвое больше регулярного кавалериста. Я предлагаю отправить их домой, к чертовой бабушке.

— Во время осады от кавалерии мало толку, — сказал я, — а вот саперы нам нужны. Дайте им, чего они просят.

После совещания я послал за Усутом.

— Изучи всю документацию, — велел ему я, — и попытайся выяснить, не составлял ли кто планов по эвакуации Города на случай необходимости.

— Мне даже не нужно ничего изучать. — сказал Усут. — Я могу сразу ответить: нет, никто не составлял. Никакого плана эвакуации нет, потому что его было бы невозможно осуществить.

— А. — я подождал некоторое время, но Усут, кажется, решил, что разговор окончен. — Почему невозможно?

— Множество причин. — ответить он. — Для начала, даже если и удастся разместить на кораблях все сто пятьдесят тысяч жителей, куда их отправить? Треть известного мира находится в руках Огуза. Кроме того, торговые суда отличаются от военных. Корабли, достаточно большие для того, чтобы нести столько пассажиров, вынуждены держаться поблизости от берега, а все побережье вокруг Города тоже под контролем Огуза. Корабли не смогут даже запасы воды пополнить, не говоря уже о пище, а ведь их потребуется выдавать каждый день, по триста тысяч порций. Город и на суше-то тяжело прокормить и напоить. Значит, потребуется через каждые шестьдесят миль по пути к месту назначения, где бы оно ни было, размещать станции снабжения. Эти станции потребуется обустроить заранее на вражеской территории, укрепить, укомплектовать гарнизоном и оборонять, пока они не выполнят свою задачу. У нас просто нет столько людей.

— Мы контролируем море. — сказал я. — Разве это ничего нам не дает?

— В сущности, нет. По крайней мере, пока мы не отрастим плавники и не научимся питаться водорослями. Формула успеха заключается в том, чтобы контролировать море и одновременно иметь неприступные стены. Одно без другого не сработает. Поверьте мне, если бы вывезти всех из Города было возможно, мы бы давным-давно это сделали.

---

Искусство так субъективно, не находите? Лично мне кажется, что все эти нео-примитивистские и маннеристские иконы омерзительны и невыносимо вульгарны, особенно те, которые чуть ли не целиком покрыты золотыми окладами с торчащими отовсюду самоцветами. Но они очень популярны, особенно за границей — разнообразные меценаты готовы платить за них невероятные суммы. Например, единственный подлинный экземпляр Калликрата может обеспечить вас на всю жизнь, даже если вы на досуге занимаетесь разведением породистых скаковых слонов. Это просто уму непостижимо. Для начала, они же крохотные — в одном кармане можно уместить пять штук.

На одной из стен дворца красовалось семьдесят две иконы кисти Калликрата. Все они изображали Шесть Стояний Страстного Пути, в двенадцати вариантах. Насколько я понимаю, за полный полиптих можно выручить вдвое больше, чем за шесть отдельных частей вместе. Ну, на деньги ума не купишь, как говорится.

— Мне надоело постоянно видеть эту гадость. — сказал я камергеру, проходя по коридору, в котором висели Калликратовы иконы. — Мне приходится тут ходить по три раза на дню, и каждый раз, когда они попадаются мне на глаза, я чувствую, как моя воля к жизни слабеет. Избавьтесь от них, ради всего святого, и повесьте что-нибудь пожизнерадостнее.

Когда мне довелось проходить по этому коридору в следующий раз, иконы исчезли, а на их месте красовались избранные барельефы слоновой кости эротического содержания из обширной коллекции, в свое время собранной Апсимаром IV. Разумеется, многие люди и за них готовых отдать бешеные деньги. Мне пришлось вновь послать за камергером.

— Отличная шутка. — сказал я ему. — Можешь себя поздравить: тебе удалось меня разыграть. А теперь избавься от этого ужаса и повесь вместо него что-нибудь приятное глазу.

— Слушаюсь, Ваше Величество.

— Хотя постой, — спохватился я, прежде чем он развернулся и вышел, — возможно, они нам еще пригодятся. Скажи, во дворце хранится много таких... произведений искусства?

— Да, Ваше Величество.

— В безопасном месте, под замком?

— Дворцовые сокровищницы — одни из наиболее защищенных во всем Городе, Ваше Величество. Невозможно даже представить себе, чтобы кому-нибудь удалось в них проникнуть.

— Буду иметь в виду. Ближе к делу, должно быть, все эти картины и барельефы кучу денег стоят.

Кажется, я задел его тонкие чувства. Ну да ладно.

— Полагаю, что так, Ваше Величество. Хотя многие из лучших экземпляров пришлось продать после начала осады.

Я кивнул.

— Тоже хорошее дело. Я имею в виду, раз уж они все равно пылятся под замком, какой смысл вообще их хранить? Я хочу, чтобы кто-нибудь составил полный каталог имеющейся коллекцией и оценил стоимость каждого предмета. В такие времена как сейчас, нам стоит четко знать, что у нас есть на руках.

Тем же вечером, возвращаясь с совещания с руководством Казначейства, я обнаружил, что коридор увешан, должно быть, самыми отвратительными пейзажами маслом по дереву, какие мне только доводилось видеть в своей жизни. Когда я поинтересовался, что это такое, мне ответили, что это работы матушки покойного императора.

---

Танагены наконец принялись за работу. Начали они с того, что прокопали несколько параллельных стенам туннелей, один над другим. Основной смысл заключался в том, что когда противник приблизится к стенам, его удастся обнаружить по производимым им вибрациям почвы — достаточно просто поставить кучу мисок с водой на дно туннеля и дождаться, пока поверхность воды в одном из них не начнет дрожать, довольно точно указывая, с какой стороны копают вражеские саперы. Тогда они смогут проложить контрсапу (кажется, так это называется) и принять необходимые меры.

Список таких мер довольно длинный, но наиболее излюбленный танагенами метод основан на использовании серы и больших кузнечных мехов. Первым делом в стене туннеля противника пробивается отверстие, затем поджигается кусок серы и с помощью мехов в пресловутое отверстие вдуваются серные пары, заставляющие погибнуть все живое внутри. Из этого можно понять, что танагены с врагами особо не церемонились.

Когда я спросил, уверены ли они в том, что их метод подействует, все ответили мне положительно. В конце концов, это древний и испытанный способ борьбы с вражескими саперами, многократно описанный в книгах по ведению войны. Каждый раз срабатывает идеально.

Главный минус военных руководств заключается в том, что со значительной вероятностью кому-нибудь в лагере противника тоже доводилось их изучать. Обнаружив первую вражескую сапу, танагены явились во всеоружии. Сера была запалена, меха взяты на изготовку, кувалды и сверла готовились пробить отверстие в туннель противника, и тут где-то в пятнадцати ярдах позади них послышались звуки ударов. Это вражеские саперы пробивались в их туннель.

Пары серы действительно сработали на ура — в общей сложности ими отравились семнадцать танагенов. Те, кому удалось уцелеть, бросились бежать со всей возможной скоростью, не забыв, правда, обрушить поддерживавшие туннель балки, чтобы не дать врагу прорваться по нему на улицы Города. Оказавшись на поверхности, они первым делом потребовали выплатить им жалование и предоставить место на ближайшем корабле до Танагии.

Насчет последнего они не шутили — около трети из них действительно отправилось домой, а оставшиеся неохотно согласились продолжить работать за двойное жалование и значительную пенсию семьям при условии гибели в бою. Между тем, в пятидесяти ярдах от стены все еще была вражеская сапа. По словам полковника инженеров, все было ясней ясного — саперы Огуза тоже воспользовались мисками с водой и догадались, какой метод мы собираемся применить.

— Так что если мы попытается еще раз пробиться в их сапы, они нас оттуда выкурят.

— Так бы я поступил на их месте. — сказал он, пожимая плечами.

— Сколько времени им понадобится, чтобы обрушить стену?

— Трудно сказать, — ответил он, — навскидку, от суток до трех.

Я терпеливо ждал, пока он предложит какой-нибудь выход. Он хранил молчание.

К счастью, пока я беседовал с полковником, в приемной Усут зацепился языками с парой младших капитанов, доставивших доклады для полковника. Один из них, высокий, худощавый юнец с певучим голосом, над верхней губой которого едва пробивался пушок, предложил прокопать семь-восемь контрсап, пересекающих туннель противника на некотором расстоянии друг от друга, и пробиться в него одновременно со всех точек. Вероятнее всего, у противника была всего одна пара мехов, в лучшем случае — две или три, и даже если им и удастся точно обнаружить все восемь контрсап, запустить серные пары они смогут только в несколько из них. В это время через те туннели, которые не заполнены смертельным газом, во вражескую сапу ворвутся наши бойцы, и исход дела решит старая добрая поножовщина в темноте. Он был согласен с тем, что перспектива эта не слишком вдохновляет, но ему она казалась всяко лучше возможной альтернативы.

Усут схватил его за руку, затащил в одну из мелких комнатушек по соседству и запер на ключ, а когда я распрощался с полковником, отвел меня к нему.

— Молю, простите, Ваше Величество, — сказал он после того как, страшно заикаясь, повторно изложил мне весь план действий, — это всего лишь предположение...

— Как тебя зовут?

— Апсимар, Ваше Величество.

Хотя я видел его впервые в жизни, я был прекрасно с ним знаком. Ну, или, по крайней мере, с тем типом молодых людей, к которому он принадлежал. Такие, как он, обычно часами торчат возле черного входа в театр, дожидаясь, пока не пойдут на выход хористки.

— Передай это полковнику. — велел я, вручая ему бумагу, которую для меня только что составил Усут. — Это... Как, говоришь, эта штука называется, Усут?

— Мандат.

— Это мандат, — продолжил я, — отстраняющий текущего полковника от командования и передающий его тебе. Немедленно приступай к рытью туннелей.

Свежеиспеченный полковник Апсимар — двадцати одного года, если верить его личному делу, выглядел и звучал он года на четыре младше — лично возглавил отряд, прорвавшийся в сапу. Там было темно, хоть глаз выколи, потолок нависал так низко, что им приходилось двигаться пригнувшись, а уж о том, чтобы размахивать мечом или копьем и речи не было. Доспехов они не надели — они бы выдавали их лязгом. Как и предрекал Апсимар, все свелось к поножовщине в темноте, пикантно приправленной отравой серных паров. Прикончив сорок шесть лучших саперов Огуза, парни Апсимара прорвались на шестьдесят ярдов вглубь вражеского туннеля, заложили там несколько связок дров и подожгли. Балки, поддерживавшие потолок, прогорели и обрушились вместе с ним, после чего танагены завалили остаток туннеля камнями и строительным мусором. Мы потеряли двадцать восемь человек, простых пехотинцев.

— Главная проблема заключается в том, что каждый выдуманный нами ловкий ход в следующих раз они используют против нас же. — сказал мне Апсимар, когда дрожь, сотрясавшая его с самого возвращения из туннеля, унялась настолько, что он снова смог говорить. — Думаю, о сере нам больше не придется волноваться — когда яд уже выпущен в воздух, вдохнуть его может кто угодно, если вы понимаете, о чем я. Теперь борьба будет вестись только сапами и контрсапами.

Его левая рука висела на перевези, и сквозь бинты уже начала просачиваться кровь.

— Сможем ли мы удержаться в этом темпе?

— Если смогут они, то сможем и мы, — сказал он, — но, конечно, это чертовски трудная работенка.

Вздрогнув, он опасливо взглянул на меня, явно испугавшись, что этой легкой божбой нарушил строгий церемониал императорской аудиенции. Я только ухмыльнулся, и он ухмыльнулся в ответ.

— Хуже всего то, — сказал он, — что в темноте друзей от врагов не отличить.

Мне это раньше не приходило в голову, и одна мысль об этом заставила меня содрогнуться.

— Раньше в таких случаях пытались использовать духи, чтобы отличать друг друга по запаху, — продолжил он, — но это тоже не панацея. Допустим, наши парни решили обрызгаться розовой водой, но то же самое может прийти в голову и их парням, и все возвращается на круги своя. Теоретически, надо держать в голове карту туннелей и понимать, где должны находиться товарищи, но в действительности все совсем не так. Понимаете, под землей очень легко потеряться, особенно во время схватки, и в следующее мгновение...

Он предпочел не заканчивать эту фразу.

— Сделай все, что в твоих силах. — сказал я и отослал его, чувствуя себя так, будто хорошенько потоптался ему по лицу.