9

Если интересно, к тому времени я уже не спал в кресле. Из-за него у меня постоянно болела шея. Вместо этого я каждую ночь сваливал на пол подушки и ложился на них. Выходило не так уж и плохо. Мне доводилось спать и на гораздо худших кроватях, поверьте. Что до храпа Ходды, он не слишком беспокоил меня и в прежние времена, не то что теперь.

— Храпел ли Лисимах? — спросил я ее.

— Как целая лесопилка. Почти так же сильно, как ты.

— Я не храплю.

— Боже, да крыша только чудом еще на нас не обрушилась.

— Ты это чисто из вредности говоришь. Я не храплю.

— Откуда ты знаешь? Ты же спишь.

— У меня есть надежный источник.

Она снисходительно улыбнулась мне.

— Мило, что ты поверил ей на слово.

— Вообще-то, это были хористы, с которыми мы играли «Ошеломленную счастьем» в «Скипетре». Осада тогда только началась и из-за бомбардировок нам приходилось ночевать прямо в театре. Если бы я храпел, они бы не преминули мне об этом сообщить.

— Ты храпишь, — сказала она, бросив на меня взгляд, запрещавший любые дальнейшие пререкания, — смирись с этим.

Да уж, таким взглядом она могла бы отвадить стаю птиц от рассыпавшегося зерна. Тем не менее (если вы вдруг не заметили), мы снова разговаривали друг с другом. Примирение это произошло вскоре после того, как я рассказал ей об иконах Калликрата.

— Министерство императорского двора работает в разы эффективнее любого другого отдела госаппарата. — сказал я ей. — Так утверждает Усут, а он в этом должен разбираться. У них определенно есть какой-то свиток со списком или каталог, где указаны все предметы императорской коллекции. Более того — они могут найти любой из них в мгновение ока.

— Но эти твои иконы должны храниться в сокровищнице. — возразила она. — Они же стоят целое состояние.

— В данный момент так и есть, — сказал я, — но когда мы будем готовы делать ноги, я объявлю камергеру, что Ее Величество желает, чтобы их поместили в ее личной гардеробной. Час спустя они будут там висеть.

Ее глаза загорелись жгучим желанием.

— Ты уверен в этом?

— Разумеется. Они же принадлежат нам с тобой, черт возьми.

Она скорчила кислую мину.

— Пожалуй, что принадлежат. Да, определенно. — наконец решила она. — Давай пошлем за ними прямо сейчас.

Я покачал головой.

— Мы все еще не знаем, как отсюда выбраться.

— Это мы еще посмотрим. — сказала она, ухмыльнувшись мне в лицо. А затем явился капитан Суть, дабы сопроводить меня на следующее по расписанию совещание.

— Нам удалось отбросить их самое меньшее на сотню ярдов. — сказал генерал Эней. — Если все так продолжится, вскоре мы прижмем их к кромке гранитного пласта, а там уж сможем навалиться на них как следует.

Апсимар на этом заседании штаба отсутствовал — он вновь возглавлял бойцов внизу, в кромешной темноте. К тому моменту мы потеряли в общей сложности около пяти сотен человек. В то же время из захваченных туннелей мы извлекли до восьмиста Огузовых мертвецов, причем в глубине их оставалось еще немало. Тела мы каждый день перебрасывали через стену и позволяли противнику подбирать их — идея эта принадлежала Апсимару и заключалась в том, чтобы дать соратникам погибших саперов пищу для размышлений. Пленных, разумеется, не брали ни с той, ни с другой стороны — в данных обстоятельствах от них были бы только лишние хлопоты.

— Вот чего я не понимаю, — сказал я, — так это почему они никак не могут нас отбросить, хотя во много раз превосходят нас числом.

— Все работает не совсем так. — сказал Эней так жизнерадостно, как будто ему каждый день приходилось под землей искать врагов на ощупь и на ощупь же убивать. — Если они отправят в бой слишком много людей, они начнут мешать друг другу. Кроме того, чем больше отряд, тем больше шума он производит, так что мы сможем их услышать, а они нас — нет. В таком случае обрушить туннель им на головы будет проще простого, и они даже не успеют нас засечь. Нет, все это только подтверждает то, что я давно говорил. У млеколицых просто кишка тонка сражаться с нами лицом к лицу.

После совещания, оказавшегося пустой тратой времени, откуда-то, как чертик из табакерки, выпрыгнул молоденький лейтенант инженерного корпуса и попытался оттащить меня в сторону. К счастью, мне удалось вовремя остановить капитана Суть, иначе у нас было бы на одного мертвеца больше.

— Что случилось? — спросил его я.

Лейтенантик объяснил мне, что он — приятель нового полковника. По его словам, они и в школе, и в военной академии сидели за одной партой, и их семьи тоже с давних времен дружили домами. Суть его просьбы, продолжил он, едва дыша от смущения, заключалась в том, что до того, как заварилась вся эта каша, полковник (который наверняка приказал бы его отхлестать плетьми, если бы узнал, что он сейчас собирался рассказать) был завзятым театралом и всегда испытывал глубочайшее восхищение женщиной, которая в те времена была известна просто как Ходда. Бывало, он заваливал ее записками с приглашениями на ужин после спектаклей, хотя она, разумеется, неизменно оставляла их без ответа, ведь она совсем не из таких леди. Возвращаясь к просьбе, полковник в последнее время был несколько удручен, ведь ему приходилось регулярно спускаться в туннели, а веселья в этом деле мало, и записка или хотя бы автограф от Ее Величества могли бы его приободрить. Не нужно было даже настоящего письма, достаточно было бы пары приятных фраз, просто на память. Если бы это можно было устроить, это бы значило для него очень много, но, разумеется, он все понимал и был готов к отказу, надеясь только, что не оскорбил меня или императрицу такой просьбой.

Когда я передал ее Ходде, она хохотала несколько минут кряду, но мне все-таки удалось ее упросить написать на куске пергамента слова «Настоящему герою». Вместе с запиской она послала полковнику и носовой платок.

— Наверняка он будет носить его у сердца. — сказала она. — Все они такие.

На рынке есть одна лавка, где закупаются платками все городские актрисы. Там берут десять трохи за дюжину, либо четверть талера за двенадцать дюжин. За надбавку в два трохи можно приобрести платки с ароматом розы или лаванды. Ходде, в отличие от них, платки доставляют на дом, целыми тюками. Впрочем, важен не подарок, а внимание.