11

Как я уже говорил, все на свете меняется, но ничто не меняется так часто, быстро и радикально, как прошлое. Вчерашние герои сегодня становятся омерзительными негодяями. Вчерашние извечные истины сегодня становятся ниспровергнутыми предрассудками. Вчерашняя правда — сегодняшняя ложь, вчерашнее добро — сегодняшнее зло, а завтра все вновь будет ровно наоборот, в этом можете быть уверены.

Это несколько странно, ведь прошлое, оно, ну, уже прошло — оно завершено, исполнено, мертво, отпето, оплакано и похоронено. Но, как известно, мертвецы могут навести много шороху, хотя бы одним своим запахом. Мне нравится думать о прошлом как об удобрении, компосте — кусочки мертвых вчерашних дней формируют питательный перегной, которым питается и на котором произрастает множество чудесных цветов — дней сегодняшних. Разумеется, прошлое меняется, оно не может не меняться, и вчерашняя правда...

В общем, я уже достаточно распространялся на эту тему выше, во многих местах. Куда бы я не посмотрел, всюду я вижу перемены и разложение, но, хотя вокруг меня все изменяется, сам я остаюсь прежним. Так я ей и сказал. «Раз уж я решил при первой возможности сделать ноги из этого града обреченного, пока такая возможность вообще может представиться, — заявил я, — то я буду своего решения придерживаться».

— Боже, я так рада это слышать. — сказала она с облегчением. — Я уже начала было за тебя волноваться.

— Как мило с твоей стороны.

— Мне показалось, что ты сам поверил в ту хрень, которую несешь.

— Может, я и делаю кучу глупостей, — сказал я с улыбкой, — но это уже совсем дикость.

---

Усуту пришлось учиться грести.

— Это не так уж и сложно, просто нужно приноровиться. — пытался приободрить я его. — Ты видел людей, которые этим себе на жизнь зарабатывают? Раз уж у таких остолопов это получается, то и ты справишься.

Усут на самом деле страшно боится воды. После одной из тренировок с учителем, которого ему по моей просьбе добыл контр-адмирал Гайна, он вернулся, дрожащий как осиновый лист и сказал мне:

— Я просто не могу это сделать. У меня не хватает сил и я весь цепенею от страха.

— Когда меня сделали императором, я думал так же, но посмотри на меня теперь. — ответил я. — Так что возьми себя в руки и за работу.

Мне было его жаль, честное слово, и генерала Суть тоже. Его родина была со всех сторон окружена горами и не имела выхода к океану, так что море для него тоже было чуждой стихией, но он был преисполнен решимости не дать ему себя победить. «Получай, ублюдина!» — бормотал он себе под нос каждый раз, когда бил веслом по воде. В какой-то момент я предложил им тренироваться вместе, сказав, что в основе хорошей гребли лежит командная работа. Так сильно я не хохотал с тех пор, как мне довелось видеть Халкона в роли эрцгерцога в «Алхимии любви».

Вернувшись, посол сообщил, что все выдвинутые нами условия Огуз счел приемлемыми, за исключением одного. Мне даже не пришлось спрашивать, какого. Дело в том, что я попросил в качестве жеста доброй воли попросил приостановить разработку подкопа. Ну, не судьба.

Так что пока плотники Огуза наводили пирс длиной без малого в пол-мили, страшная война в подземных ходах шла своим чередом. Я настоял на том, чтобы Апсимар сделал перерыв и перестал лично водить войска в атаку на вражеских саперов. В результате нас отбросили на сто ярдов назад ценой ужасных потерь как среди противника, так и среди наших солдат, так что Апсимару пришлось вновь взять все в свои руки. Одним смелым ударом он отбил захваченные сто ярдов и продолжил методично, шаг за шагом, выдавливать осаждающих из тоннелей, пока они не уперлись спиной в гранит. Именно этого Огуз и боялся — преодоление гранитного пласта стоило ему немыслимого количества усилий, ресурсов и человеческих жизней, и если бы нам удалось захватить прорубленный его саперами ход и завалить его, ему пришлось бы начинать все сначала.

— Нужно ловить момент. — сказал мне генерал Пертинакс на очередном совещании штабов. — Если нам удастся засыпать ход до того, как вы встретитесь с Огузом, вы окажетесь в гораздо более выгодных условиях для ведения переговоров. С другой стороны, если мы попытаемся взять пролом в граните штурмом и окажемся отброшены, это очень ухудшит наше положение и на военном, и на дипломатическом фронтах.

«Ну спасибо за подробный анализ» — подумал я.

Я не мог заставить себя сказать это Апсимару лицом к лицу, так что поступил как трус — выписал ему официальный приказ с требованием занять пролом в течение пяти дней, без шанса на ошибку.

— Да как будто нам с тобой не наплевать. — сказала мне Ходда, когда я объяснил ей, почему хожу как в воду опущенный. — Но ты прав, нам нужно хотя бы сделать вид, что мы воспринимаем эту чепуху про дипломатический фронт всерьез, иначе у кого-нибудь могут возникнуть подозрения.

Защищать проход оказалось значительно проще, чем сражаться в туннелях. Из-за мехов и серных газов, примененных противником, мы потеряли семьдесят шесть наших самых опытных подземных бойцов, но Апсимар в ответ применил сконструированные им меха, у которых имелось одно важное отличие — они не выдували воздух, а всасывали его. Стоило осаждающим выпустить в туннель ядовитые пары, Апсимар немедленно подсасывал их и выводил в боковой ход, оставшийся от предыдущего этапа подземной войны. Одновременно с этим наши саперы прокладывали еще один туннель, параллельный тому, в котором шло сражение. Наткнувшись на гранитный пласт, они развернулись на девяносто градусов и шли вдоль него, пока не оказались рядом с проломом. Саперам Огуза удалось развернуть меха в противоположную сторону как раз вовремя, и еще сорок наших солдат пало, как окуренные пчелы, но именно тогда Апсимар и нанес главный удар, прямо по основному туннелю, прежде, чем противники успели повернуть меха обратно. Спустя где-то пять минут самого кровавой борьбы за всю историю осады наши ребята наконец прорвались в проход, перерезали три сотни вражеских инженеров и забаррикадировали туннель с их стороны, пока каменщики подтаскивали двенадцать базальтовых блоков, заранее сконструированных с целью заблокировать проход. Они были вырезаны так, что плотно соединялись без нужды в цементе, и складывались в еще более плотную стену, чем гранитный пласт. Бойцы протиснулись на нашу сторону тоннеля за считанные мгновения до того, как последний блок стал на место. Работа была выполнена блестяще, и на два дня раньше графика.

Я бы очень хотел лично поблагодарить Апсимара перед всем Городом, но, к сожалению, это было невозможно. Я пообщался с теми, кто оставался с ним до самого конца, но никто ничего не знал доподлинно. Юный лейтенант был последним, кто с ним говорил. Он рассказал мне, что они в этот момент были по нашу сторону пролома, как раз после последнего удара. Апсимар возглавлял атаку, но вернулся на нашу сторону пролома за подкреплениями, так как мы потеряли больше людей, чем рассчитывали. Лейтенант сказал, что вдруг почувствовал запах роз и запаниковал.

— В смысле запах роз? — спросил я.

— В последнее время враги стали душиться розовой водой, чтобы отличать своих от чужих. — объяснил он. — Старый трюк.

— Знаю. Он ведь вроде не работает?

— Ну да. Но мы же имеем дело с кретинами.

Так или иначе, лейтенанту померещился запах роз, сердце у него ушло в пятки и он отказался идти вперед. Апсимар заверил его, что все в порядке и отправил его в сторону Города за подкреплениями, а сам вернулся в пролом. Больше его никто не видел.

Вернее, не видел живым. То, что он мертв, мы знали со стопроцентной уверенностью, поскольку Огуз приказал привязать его тело к колеснице и несколько раз протащить мимо стен за пределами досягаемости наших луков, пока острые камни наконец не разорвали его на клочки.

Мне кажется, что я знаю, что произошло на самом деле. Судя по всему, когда Апсимар возвращался через захваченный пролом, врагов в туннеле больше не оставалось (хотя перед этим они и предприняли последнюю отчаянную попытку отбить проход обратно), но кто-то из бойцов с нашей стороны почуял легкий запах роз и проткнул его мечом, приняв за вражеского солдата. Ошибка возникла из-за того, что Ходда, как она сама упомянула, очень любит этот аромат. Она вымачивает в розовой воде свои носовые платки, пока они не начинают вонять на всю комнату.