17

Так что я приступил к изучению гранита.

Времени для занятий и чтения у меня было выше крыши, поскольку я отказывался проводить вечера, пожирая ведра несъедобных блюд высокой кухни в компании скучных и тупоумных представителей высшей аристократии, а в дворцовой библиотеке хранились копии всех когда-либо написанных книг — мне только и оставалось что приказать Усуту добыть материалы по такому-то и такому-то предмету, и целый батальон библиотекарей начинал перерывать каталоги в поисках нужных манускриптов. Граниту вообще посвящено удивительно большое количество литературы, но библиотекари отсеивали менее важные работы и меня достигала только наиболее соответствовавшие моему запросу книги.

Из них я почерпнул множество полезных знаний — для чего используется гранит, откуда его привозят, чем отличаются разные сорта гранита, сколько весит его квадратный фут и какой объем занимает его тонна. Гранит, как я понял, мог бы дать нам ответ на все наши затруднения, если бы только мне удалось заставить народ следовать моему плану. Насколько легче работать с гранитом, чем с людьми! Из всех материалов, из которых строится город, человеческие существа представляют собой самый неподатливый, ненадежный, дорогостоящий и опасный. Этот урок я почерпнул не из какой-то там книги, а от твердого носка сапога моего папаши.

В определенном смысле он подходил и к текущей нашей ситуации. У меня был целый штат из (относительно) сведущих, опытных специалистов, поставлявших мне сведения о камне и кирпиче, из которых слагался Город и дававших советы о том, как не дать их разметать в разные стороны: где следует укрепить крепостные стены и удар какой именно силы они могут выдержать и в чем состоят важность мамелонов и равелинов и тонкая наука аркбутанов. Меня даже посвятили в мельчайшие детали того, как прокладывать тоннель под, над, через и вокруг разнообразных видов почвы, гравия, глины и камня. Да, если дело касалось чего-то из этого списка, я мог быть уверен, что подходящие советники быстро разберутся.

Но, как писал Салоний, «город — это не одни лишь кирпичи и камни, город — это его обитатели». И кому из людей Города я мог довериться, скажите на милость? Тысячи лет истории, наполненные деяниями великих людей, вдохновленных полководцев и мудрых государственных мужей привели нас прямо к продолжающейся семь лет бойне. Пра-пра-правнуки тех самых великих мужей заседали теперь в Сенате и, как я понимаю, унаследовали мышление своих предков вместе с их деньгами и сервизами из чистого золота. Военные? Они умудрились потерять всю Империю за один день, так что не могу сказать, что я особенно прислушивался к их советам, особенно с тех пор, как познакомился с ними лично. Были еще Темы, вернее, одна Тема. Вот уж подлинный глас народа, «вместе мы выстоим — порознь мы падем» и все такое, да только до недавнего времени Тем было две. Выводы сделайте сами. Как я уже, кажется, упоминал, я вырос среди Тем, и мой отец был настолько неотъемлемой частью своей Темы, что я до сих пор не могу рассматривать одно в отрыве от другого. Я многим обязан своему отцу и Теме — моими инстинктами, способностью взвешенно рассуждать и принимать решения на ходу, а во многих случаях — даже самой своей жизнью. Мой папаша научил меня мыслить так, будто каждое мгновение моей жизни может перейти в потасовку, и я не могу представить себе более ценного дара. По сравнению с ним, наследия великих сенаторских семейств — просто горы мусора. Однако Темы не могут править городом, как личинки, пожирающие мертвую плоть, не могут вернуть свою добычу к жизни. Нет, мы набили руку в делах, касающихся кирпичей и камня, но вот людей мы понять не могли, да и не думаю, чтобы когда-нибудь пытались.

Люди и камни. Их взаимоотношения можно было бы назвать идеальным симбиозом, если бы не одно «но»: камни, сложенные в стену, человека защищают; камни, брошенные за стену, человека убивают. Ну почему в жизни все обязательно так противоречиво?

---

Во время моего торжественного выхода в Храм Алого Сердца в день праздника Благовещения среди толпы зевак вдруг поднялась какая-то суматоха, привлекшая мое внимание.

— Все в порядке, беспокоиться не о чем. — заверил меня капитан Суть. — Всему виной какая-то сумасшедшая старуха. Объявила себя вашей матерью и пыталась к вам прорваться. — он рассмеялся.

После службы я объявил капитану, что хочу посетить участок городской стражи. Какой? Да тот, куда отвели несчастную полоумную, арестованную во время процессии.

— Император — источник правосудия и милосердия, — объяснил я ему, — а милосердие народу особенно нравится.

— Как прикажете, — с сомнением сказал он, — но тогда вы опоздаете на заседание Тайного совета.

— В жопу Тайный совет.

Так вышло, что именно с тем участком я был довольно хорошо знаком. Однажды я там провел не меньше восьми часов, арестованный по совершенно безосновательному и злостному обвинению в нарушении общественного порядка после обмывания успешной постановки. Камера, в которую меня теперь провели, была побольше той, в которой мне довелось сидеть, правда и окна на улицу в ней не было.

— Здравствуй, матушка. — поприветствовал я заключенную.

— Ноткер? Во что, черт тебя возьми, ты ввязался?

— Говори потише, пожалуйста.

— Это и правда ты! — выдохнула она. — Я так и знала! Я ведь видела тебя в цирке на празднике Старой и Новой Луны! Какого черта?

Ну я и поведал ей обо всем, что со мной случилось. Она слушала меня, поджав губы, в полной тишине. Даже у Ходды не получится изобразить молчаливое неодобрение лучше, чем у моей матушки. Вот что значит — годы практики.

— Ты с ума сошел. — сказала она наконец.

— Ну а что еще мне было делать? — жалобно спросил я. — Меня постоянно окружали вооруженные люди, угрожавшие прикончить меня, если я не буду следовать их приказам. Я не просил делать меня императором! Просто так получилось.

— Вовсе нет.

— Очень даже!.. — я сделал глубокий вдох и продолжил. — Я оказался просто подхвачен волной. Да, пока она тащила меня за собой, я изо всех сил старался ее оседлать, и только поэтому я до сих пор жив. Если бы мне предоставилась возможность сорваться с крючка, я бы ей немедленно воспользовался, но ничего так и не вышло! Я связан по рукам и ногам.

— Ерунда. — отчеканила она. — Ты всегда был лжецом, Ноткер, и сейчас продолжаешь лгать — даже сам себе, даже когда это не нужно. По-моему, ты уже сам запутался, где ложь, а где правда.

— Ладно. — сдался я. — Допустим, ты права. Ты моя мать — так скажи мне, что делать!

Меня удостоили взглядом, который мог бы заставить спелый виноград сморщиться до состояния изюма.

— Хорош сын: посадил родную мать в темницу! — проворчала она. — Никогда в своей жизни я не бывала за решеткой, до тех пор, пока ты меня сюда не бросил.

— Ну да, как скажешь.

Она вновь посмотрела мне в глаза, но взгляд ее утратил всю едкость.

— Ты дурак, Ноткер. Всю жизнь ты только и делал, что лгал и бежал от драки. Ты разбил своему отцу сердце.

— А вот и нет! — уязвленно возразил я. — Отец мной гордился.

Она пожала плечами.

— Он хотел обеспечить тебе жизнь лучше, чем та, которая досталась ему самому. Ну и посмотри теперь на себя.

«Ну, с одной стороны да, но с другой — нет» — подумал я, а вслух сказал:

— Так что ты мне посоветуешь?

Она задумалась. Минуты тянулись ужасно медленно.

— Бежать. — ответила она наконец. — Покинуть Город, отправиться так далеко, как только сможешь, туда, где тебя никто не знает, и там начать заново, заняться наконец честным трудом.

— Я не могу. — устало сказал я. — Говорю же тебе, я в ловушке.

— Тогда тебе придется из нее выбраться, вот и все. — сказала она. — Навешай кому-нибудь лапши на уши, у тебя ведь это так хорошо получается!

— Хотел бы я, чтобы это было так. — вздохнул я.

— Не смей! — рявкнула она на меня вдруг. — Из-за твоего вранья все это и началось! Ложь никогда не приводит ни к чему хорошему.

Я очень хотел достучаться до нее, объяснить ей, что я действительно император, и не важно, как я им стал — и так добрая половина правителей нашей державы не имела никакого права на престол. Помните Тисандера Освободителя, завоевателя Баллены и покровителя бедняков? Он был простым чиновником, который после многих лет труда смог возглавить министерства церемоний. Когда умер его предшественник, именно на Тисандера возложили обязанности по проведению коронации. Он должен был помочь наследнику облачиться в императорские одежды — лорум, далматику, дивитисий и прочее барахло — но вместо этого он напялил их на себя, ворвался в Долгую залу, и прежде, чем кто-либо успел его остановить, уселся на трон и объявил себя императором. «Только император имеет право носить регалии, — так он заявил, — а значит, тот, на ком регалии, и есть император». И ему это сошло с рук, хотя он надел далматику наизнанку и перепутал левый и правый котурны. «Я ведь действительно император, — хотелось мне сказать, — так как ты смеешь говорить, что я тебя разочаровал, пусть это и правда?» Но, конечно, вслух я этого сказать не мог, поэтому только спросил:

— Так значит, это и есть твой совет? Наврать с три короба и сбежать?

Она очень хорошо меня знает, и будет видеть меня насквозь, неважно, кем или чем я стану. Все меняется, но только не это.

— Не представляю, что еще ты можешь сделать. — ответила она. — Разгрести этот бардак тебе все равно не по силам.

— Наврать с три короба и сбежать. — повторил я. — Ладно, как скажешь.

---

Вернувшись во дворец, я повелел сделать официальное объявление и приказать глашатаям прокричать его на всех рыночных и храмовых площадях Города — ну вы знаете такое, их каждый день выпускают штуки по две по разнообразнейшим поводам. В этом говорилось, что император в своей бесконечной милости пожалел несчастную сумасшедшую старуху, которая попыталась пробиться к нему во время торжественного выхода. Учиненное следствие установило, что бедная женщина утратила разум после того, как ее единственный сын погиб в бою с врагом — горе помутило ее рассудок и ее слова утратили всякую связь с реальностью. И все же, пожертвовав своего сына во благо Родины, она стала героиней, и в качестве дани уважения ей и другим женщинам, разделившим ее несчастье, император великодушно назначил ей значительную пенсию, которую надлежит выплачивать из казны до конца ее дней, предоставил право на свободное проживание в одном из домов, входивших в собственность короны, и наделил почетным, но ни к чему не обязывающим титулом Матери Отечества. Как и следовало ожидать, эта мера привела народ в состояние радостного восторга, и Усут опять сказал, что сам не мог бы придумать ничего лучше.

«Лгать да бежать от драки — вот уж в чем я действительно хорош. — подумал я, закладывая носовым платком очередной увесистый том, посвященный граниту. — Так почему бы и нет, черт возьми?»