— Подожди, Моника.

Флёр преградила ей дорогу.

Сумеречный свет лился багряным потоком. Флёр стояла спиной к небу, и тень скрывала всё: очертания тела, выражение лица, даже листья в цветочном венке. Почерневшая фигура будто была завёрнута в траурный полог.

— Ты уже сделала всё, что могла. Зачем снова надрываться? Господин Маркизио сказал, что может работать в каменоломне магических камней. Ему есть куда вернуться.

«Господин Маркизио?»

Моника сузила глаза. Стоило Данте исключить — и «старший» уже не нужен? Как легко ты проводишь черту.

Она прикусила губу, обошла Флёр и двинулась по коридору, ведущему к преподавательскому общежитию.

— Моника, тебе нужно отдыхать.

Флёр протянула руку.

— Иначе нога…

Её пальцы почти коснулись протеза, когда тот резко дёрнулся.

Флёр отлетела и села на каменный пол. Лепестки венка рассыпались в воздухе; один опустился Монике на переносицу.

— …Как бы то ни было.

Она сняла лепесток протезом.

— Прости.

И сдула его с ладони.

— Я не хотела. Протез двигается в зависимости от моих чувств, поэтому иногда реагирует слишком остро. Особенно когда я пытаюсь скрыть настоящее отношение или когда…

— Значит, сейчас ты тоже скрываешь настоящее отношение?

— Я не обязана тебе отвечать.

— Верно. Наверное…

Флёр тонко вздохнула и пожала плечами.

— Только встать сама я, кажется, не смогу. Поможешь?

— Не смеши. Ты просто шлёпнулась на задницу.

— У меня сломан копчик. Я очень хрупкая.

— Врёшь.

— Откуда знаешь? Умеешь читать мысли? В отличие от тебя я могу скрывать истинные чувства сколько угодно.

— Больно. Ах, как же больно. Кажется, сейчас расплачусь. Кто-нибудь, помогите мне, — простонала Флёр, приложив ребро ладони к губам.

— Что ты вообще творишь?

Моника нахмурилась и протянула ей левую руку.

— Довольна? Вставай скорее. Раздражаешь.

— Хорошо.

Флёр вытерла ладонь о край плаща и поднялась, опираясь на Монику. Потом стряхнула пыль с венка, водрузила его на голову и снова надела нарисованную улыбку.

«Как зеркало».

Круглые светло-голубые глаза гладко отражали всё вокруг, не выдавая ничего внутри.

До тошноты.

— Ты знаешь, что такое каменоломня магических камней? — спросила Моника.

Флёр наклонила голову.

— Судя по названию, там добывают магические камни. У господина Маркизио, должно быть, талант и к кирке.

— Не говори глупостей. Каменоломня — место, где люди умирают.

Магические камни, в которых уплотняется мана, находили там, где порода соприкасалась с силовыми линиями. Поэтому шахты уходили бесконечно глубоко. Обвалы и погребённые заживо рабочие были обычным делом.

И это не всё. Долгое воздействие маны вызывало болезни. Камни могли взорваться от удара. Даже удачливый шахтёр редко доживал до пятидесяти.

И Данте собирался вернуться туда?

Смешно.

— Понимаешь теперь? Пойти на каменоломню — значит умереть, просто размахивая киркой. Конечно, ты не знала. Поэтому могла так спокойно говорить. Всю жизнь пользовалась благами магических камней и никогда не думала, кто за них платит.

— Такие, как ты, и такие, как я, живут отдельно. Мы не смешиваемся, даже находясь рядом. Я знаю то, чего не знаешь ты. Ты не знаешь того, что знаю я. Тебе незачем знать. И, наверное, не хочется.

Моника посмотрела на Флёр.

— Ты ведь даже не знала, что кто-то из Саррифиса выжил. Потому что я пряталась в углу трущоб, заняла брошенное похоронное бюро и тянула жизнь среди гробов. Откуда тебе было узнать? Твой отец тоже наверняка не подозревает.

Она заговорила жёстче:

— Может, прямо сейчас отправишь письмо проклятому маркизу Сен-Пьеру? Сообщишь, что ничтожная девчонка Моника Лоэнгрин жива, и спросишь, можно ли её убить. Только покорно умирать я не собираюсь.

— Я не стану этого делать, Моника, — сразу ответила Флёр.

Ни тени колебания. Всё то же ясное лицо, голос — как птичий щебет.

— Я уже говорила: хочу тебе помочь. Совершенно искренне.

— Правда?

Губы Моники искривились.

— Спасибо, что помогла спасти старшего Данте. Но на этом всё. Я не хочу иметь с тобой ничего общего, даже если мне это выгодно.

— Я боюсь тебя и ненавижу. Ты сама видела, как отреагировал протез.

Слова выходили с трудом.

— Я всё сдерживаю. Потому что во время гибели Саррифиса ты была ребёнком. Потому что не могу отомстить твоей семье. Реальность я понимаю. И больше всего хочу прожить безопасную, хорошую жизнь. Мать и отец наверняка умирали с таким желанием.

— Но тебя я ненавижу. До безумия. Понимаешь, Флёр де Сен-Пьер?

Моника не отвела глаз.

— Мне отвратительно всё в тебе. Твоё прикосновение мерзко. От твоего взгляда тошнит. Ты хочешь помочь? Даже эти слова звучат жутко.

— Мы ещё столкнёмся — учимся в одном классе. Но моё мнение не изменится. Я имею право хотя бы на такую ненависть, верно, юная госпожа Сен-Пьер?

Флёр молча смотрела на неё.

Просто слушала: следила, как янтарные глаза дрожат в резком лице, как шевелятся бледные губы. Иногда кивала, иногда сглатывала, не перебивая.

Когда прозвучал вопрос, она решила не соглашаться и не спорить. Это не имело смысла.

Важным было другое.

— Это твои настоящие чувства, Моника?

— Да.

Моника резко развернулась.

— Поэтому не иди за мной.

Стук костылей разнёсся по длинному коридору.

Флёр осталась стоять. Моргнула, глядя на медленно удаляющуюся спину.

«Она рассказала мне».

Флёр убрала за ухо небесно-голубую прядь.

«Свои настоящие чувства».

И, опустив голову, улыбнулась.

Чем больше человек открывает скрытое, тем ближе становятся отношения. Значит, они с Моникой сблизились. Флёр ни на миг в этом не сомневалась. Граница между любовью и ненавистью несущественна: в дружбе они сосуществуют.

Так и должно быть.

— Горгий Древа объявляет.

Рядом раздался чужой голос.

— План исполнен без помех. Души погибших сегодня перешли к нам. Их меньше ожидаемого, но результат укладывается в допустимую погрешность. Плод будет поистине сладок.

Флёр вздохнула и обернулась.

— Парацельс Воды объявляет.

Перед ней стоял мальчик в форме СИАР — третьекурсник Эмилио Маккензи. На плаще виднелся знак дома Мистриэль: двухвостая ящерица обвивала маленькое тело.

— Соратница, не забывай: мы наблюдаем за тобой. Моника Лоэнгрин, рождённая с аурой, могла бы влиться в наше течение.

Что-то было не так. Эмилио смотрел на Флёр широко раскрытыми глазами и ни разу не моргнул. А из детского рта доносился голос дряхлого старика.

— Кьеркегор Железа объявляет, — теперь через те же губы заговорила старая женщина. — Что скажешь, дева Сен-Пьер? Отдай её нам. Мы расплавим зарождающуюся веру в печи. Кожу вернём тебе, душу заберём. После тщательной выделки она станет новой кожей бога.

— Простите, но…

Флёр схватила Эмилио за ворот.

— Не могли бы вы заткнуться? Здесь воняет гнилыми трупами.

Светло-голубые глаза стали острыми. В них отражалось пустое лицо мальчика.

— Не заблуждайтесь, призраки. Я не ваша подчинённая и не соратница. Наши интересы временно совпали — только и всего. Подыгрывать бреду ходячих кусков мяса я не собираюсь.

— Попробуйте коснуться Моники — и увидите. Я изрублю ваши тела и скормлю собакам.

Флёр холодно улыбнулась.

— Кх… я не могу дышать!

В мёртвые глаза Эмилио вернулось сознание.

Флёр цокнула языком. Мрачные создания: высказались и исчезли.

Она отпустила мальчика и пошла дальше.

— Ч-что? Почему я здесь?.. — растерянно спросил Эмилио у самого себя.

Флёр посмотрела на ладонь, касавшуюся Моники. Тонкое запястье было изрезано ножом.

«Да, Моника».

Это были стигматы, необходимые для Ритуала воскрешения.

Один порез становился линией жизни одной души и потому не заживал — лишь тускло мерцал красным. Число шрамов на руке Флёр равнялось числу мёртвых, которых она подняла.

«Для тебя я просто страшная, ненавистная девчонка».

Она это понимала.

Смерть уродлива, жизнь прекрасна. Поэтому Моника сияла.

Пусть люди называли её низкой. Пусть презирали увечье. Пусть сама она считала прожитую жизнь несчастной. Только Флёр обязана была знать её ценность — как носительница фамилии Сен-Пьер, как дочь семьи, отнявшей у Моники всё.

«Потому что…»

Она выжила перед лицом смерти.

Драгоценности этого мира находят в грязи. Они сияют именно потому, что пережили почву, кости и прах. Древние самоцветы мира.

«Поэтому ты мой драгоценный камень, Моника».

Флёр сложила руки и вспомнила тепло тела, которого не могла чувствовать.

«Я защищу тебя».

Любой ценой.

Не допущу ни единой царапины.

Драгоценность должна лежать в достойной оправе.

Даже если сама не хочет.

***

— А, Абель… профессор Ардженто.

Данте запнулся.

Абель с резким выражением смотрел вперёд. Территорию СИАР прочёсывали сотрудники Воздушных сил столичной обороны; люди в форме сновали между корпусами.

«Некоторое время будет шумно».

Помимо военных, сюда хлынут представители организаций и дворянских домов, желая разобраться в нападении. Но сначала Абелю нужно было завершить одно дело.

— Вы пришли… потому что Моника просила помочь мне?

— Нет.

Абель перевёл на него взгляд.

— Моника меня ищет?

Данте кивнул.

— Из-за исключения… она хотела просить вас о помощи.

— Понятно.

Сгущались сумерки. Они сидели на скамье в безлюдном уголке. Осенний ветер шевелил опавшие листья, в воздухе стоял терпкий запах. Один лист опустился Данте на голову, и Абель стряхнул его.

— Вам лучше?

— Д-да. Спасибо за исцеление.

Данте вытер подбородок. На лице ещё оставалась засохшая кровь после побоев. Раны Абель вылечил, но смывать пятна за него не стал — это Данте мог сделать сам.

— П-профессор Ардженто…

Он снова запнулся и прикусил губу.

Почему он всегда так дрожал, не в силах произнести простую фразу? Раньше ведь не было. Когда началось? После смерти семьи? Когда его одного оставили в шахте? Когда он попрошайничал и цеплялся за незнакомых взрослых?

Данте не знал.

Но сейчас он не имел права быть неуклюжим.

— Профессор Ардженто. Я хочу спросить.

— Разумеется. Спрашивайте.

— Мой учитель умер?

— Скоро умрёт. Пока жив. Встретиться вы не сможете — он в состоянии, которое хуже смерти.

— Тогда мой учитель… Феликс Кристиан был злым человеком?

Абель покачал головой.

— Молодые люди вроде вас часто размышляют, добры взрослые или злы. Но в мире мало добрых и злых взрослых. Лишь юный человек способен быть чисто добрым или чисто злым.

— Добро и зло — слишком чистая мера. Всего две стороны. Взрослый не помещается ни в одну.

Абель тихо продолжил:

— Взрослые утешают себя тем, что стоят вне добра и зла. Считая себя нейтральными, они порой становятся ещё жестокее. Поэтому обсуждать добро или зло вашего учителя бессмысленно.

— Лучше поговорим о его сердце. Какое состояние привело его к нападению — вот что вы действительно хотите узнать.

Во-первых, Феликс Кристиан жил в тщеславной лжи.

Имя было поддельным. Облик — тоже. Служебная история — выдумка. Учитель Данте сфабриковал всё ради того, чтобы вновь создать поле боя.

— Значит, в нём всё было ложью? Имя, лицо, даже прошлое офицера?..

— Да. Он был святым рыцарем. Настоящего имени не знаю даже я. Поэтому всё, что скажу дальше, лишь предположение.

Во-вторых, Феликс Кристиан жил с сожалением.

Абель вспомнил его ауру. Феликс утверждал, что убил жену и дочь, но это наверняка была разыгранная роль злодея. По вере, поддерживавшей его меч, Абель решил: он не убил семью, а потерял.

— Учитель говорил, что после Зеркальной войны вернулся домой и узнал: дочь умерла от болезни, а жена покончила с собой…

— Мы не знаем правды. Можем лишь строить версии. Уверенности нет.

В-третьих, Феликс Кристиан жил в безумии.

Его целью была сама война. Не победа, не возвращение живым — он хотел снова начать бой и погибнуть посреди него. Война связала его разум.

— Но почему? — Данте закрыл лицо ладонями; губы дрожали между пальцев. — Зачем он хотел новой войны, если сам всё потерял из-за неё?

— Не знаю. Может, из мести: его семья погибла, а мир беззаботно наслаждался покоем. Может, из вины: пока близкие умирали дома, он выжил на поле боя.

— Но и это… не точно?

Данте стиснул зубы.

— Его имя, лицо, прошлое. Даже потеря семьи и причина войны — всё лишь ваши предположения?

— Верно.

Абель кивнул без колебаний.

Такова война. Добрые и злые теряют цвет, остаются только союзники и враги. Нет времени перечислять имя, возраст, родину, прожитую жизнь. Каждый хватается за оружие и пытается убить раньше, чем убьют его.

— Не только ваш учитель остался неизвестным. Сегодня я зарубил множество врагов и не узнал ни одного имени. Такова война.

— Но… но…

Данте резко опустил голову. В горле поднялся крик, мир расплылся.

Он закричал будто не Абелю, а Феликсу Кристиану — безымянному человеку.

— Но тогда я не могу его ненавидеть!

Он не мог ненавидеть учителя.

Не потому, что не понимал.

Он знал: учитель не был праведником. Знал, что заслуживал смерти. И всё же ненависть не возникала.

— Профессора говорили… что он воспользовался мной, поэтому я невиновен. И что я сочувствовал ему, поэтому тоже виноват.

Данте не заботило, поймут его или будут подозревать. Даже исключение не было главным. Он хотел узнать, жив ли учитель и почему всё это устроил.

— Он был моим учителем.

Он научил Данте всему.

Держать меч. Учиться в академии. Доказывать собственную ценность трудом. Не отступать от желания помочь другому.

Он научил брать взрослого за руку.

Большую, покрытую шрамами руку.

— Я научился у него жить. Поэтому не могу ненавидеть. Даже если он использовал меня, даже если был неправ — я один не могу его возненавидеть!

— Знаю.

Абель поднялся, встал перед Данте, наклонился и положил руку ему на колено, встречая красные от слёз глаза.

— Данте Маркизио.

Голос был низким.

— Скоро я забуду вашего учителя. Он не был противником, достойным остаться в моей памяти. Профессора СИАР тоже забудут. Человеческая память слаба. Даже шрамы войны однажды стираются.

— Только вы будете помнить. Потому что он был вашим учителем. Почти родителем.

Абель продолжил:

— Поэтому, в-четвёртых, Феликс Кристиан мог испытывать жалость.

Он постоянно спрашивал себя, зачем Феликс отдал Данте проклятый артефакт.

Сначала Абель решил, что ученика использовали как заложника. Но Данте находился в СИАР, а не рядом с Феликсом. Чтобы заставить его буйствовать, проще было скормить ядро чудовища. Феликс сказал, что просто воспользовался им, но врагу на поле боя незачем говорить правду. И именно проклятый артефакт позволял доказать невиновность Данте.

Если Феликс верил в безопасность СИАР, заранее принял собственную смерть и рассчитывал, что Данте выживет, а после нападения его будут допрашивать…

— Тогда всё объяснимо.

— Почему он передал меч именно вам.

Данте задержал дыхание.

— Но это ведь тоже… лишь предположение?

— Да. Только моя мысль.

— И вы выбрали самый добрый вариант, чтобы мне было не так больно.

— Не стану отрицать.

— Почему?.. — Данте не спрятал разбитое лицо. — Почему вы говорите со мной так мягко? Для вас мой учитель был врагом. Почему?..

— Речь лишь о состоянии сердца.

На губах Абеля появилась слабая улыбка.

— Я рассуждал о сердце вашего учителя. Для меня оно ничего не значит. Даже зная всё заранее, я без колебаний зарубил бы его.

— Для вас иначе. Для вас это важнейшая история. Поэтому я и озвучил возможный ответ. Иной причины нет.

Абель сунул руку во внутренний карман.

— Отныне вы будете постоянно думать о том, каким был ваш учитель. Долго решать, что правда, а что ложь. Я лишь помог построить версию. Не мне ставить точку в его жизни. Это задача ученика.

— Есть взрослые, которые хотят помочь вам с этим. Не такие, как ваш учитель. Обычные взрослые — тех можно встретить на любой улице. Но ответа за вас они не дадут.

— Возьмите.

Он протянул три конверта.

Данте замешкался. Абель едва заметно кивнул, и тот взял первый — с печатью СИАР.

— Госпожа проректор Терезия беспокоилась о вас.

Внутри оказалось рекомендательное письмо. Констанце описывала врождённый талант Данте к мечу и просила ректора Академии Крисаор — престижного военного учебного заведения на юге империи — принять его.

— В СИАР вам было бы опасно. Поэтому она и приказала исключить вас. Профессора, дворянские семьи, Воздушные силы — слишком многие захотят связать вас обязательствами или обвинениями.

— Академия Крисаор…

Данте широко раскрыл глаза. Военная академия, не уступавшая СИАР, была мечтой всякого, кто хотел стать рыцарем.

— Откройте остальные.

Во втором лежало свидетельство о покровительстве. Автор — Ирис Рене фон Орлеан. Герцогиня писала, что сожалеет о положении Данте и будет содержать его до финансовой самостоятельности. Документ подтверждал обещание.

— Герцогиня Орлеанская решила поддержать вас. Отныне, если вас оскорбят, она не останется в стороне. Больше не нужно съёживаться перед каждым человеком.

Данте смотрел на свидетельство, не в силах собрать выражение лица. Ясными оставались только следы слёз.

Третий конверт резко отличался от первых двух: дешёвая бумага, внутри лишь два адреса.

— Я ничего от вас не требую. Но Моника наверняка захочет поддерживать связь. Снаружи она колючая, зато очень привязчивая.

Первым адресатом был Абель Ардженто.

Вторым — Моника Лоэнгрин.

— Поэтому пишите нам. Можете и мне. Возникнут проблемы — просите помощи. Достаточно даже короткого сообщения, что вы живы. Время от времени сообщайте, что с вами всё в порядке.

Абель выпрямился.

— П-профессор Ардженто… как мне отплатить за такую милость?..

— Я не оказал милости. Лишь проявил учтивость, как подают чай гостю.

Серебристо-пепельные волосы шевельнул ветер.

— Данте Маркизио. Вы пережили Зеркальную войну и сегодняшнее нападение. Мы, взрослые, обязаны проявлять должное уважение к молодым, которые сумели выжить. Война не заканчивается, пока мы не исполним ответственность.

— Поэтому я…

— Профессор Ардженто! — донёсся голос Фабьена. — Я принёс запрошенное оружие. Кукла Героя, купленная вами в столице, тоже упакована. Это подарок госпоже Монике, верно? Прекрасный выбор…

— …Тише, Фабьен.

— Перехожу в беззвучный режим.

Фабьен умолк. В руках он держал меч, завёрнутый в ткань с многочисленными магическими кругами.

Данте поднялся со скамьи. На мокром от слёз лице проступило изумление.

— Я подумал, вам понадобится этот меч.

Абель сорвал ткань.

Сильно истёртый клинок. Перекошенное навершие. Гарда, сломанная с одной стороны.

Меч Феликса Кристиана.

— Берите без страха, Данте. Очищение потребовало усилий, но случившееся не повторится. В оружии больше нет силы — ни проклятия, ни благословения. Теперь это просто старый меч. Особенным его сделаете вы.

Данте протянул дрожащую руку, взял рукоять — и сразу не удержал. Рука бессильно опустилась, клинок вонзился в траву.

Неудивительно. Вес не подходил его телу.

Меч Феликса Кристиана.

Нет — меч безымянного учителя.

«Всегда было так».

Данте пусто улыбнулся. Он думал, что оружие тяжёлое так же, как было тяжело его маленькому телу.

Теперь понял: это вес учителя.

В клинке заключалась жизнь человека без имени, поэтому меч всегда давил.

Данте не знал настоящего имени учителя. Возраста. Родины. Не знал, заслуживал тот уважения или смерти. Всё, чему учитель его научил, касалось жизни самого Данте. Когда же речь заходила о жизни учителя, оставался только невыносимый вес.

Этого достаточно.

«Теперь достаточно».

Он никогда не узнает, какой была жизнь учителя. Но его собственная жизнь осталась.

Оружие, пропитанное тщеславием, сожалением и безумием, отныне будет двигаться согласно жизни Данте. Абель не сомневался: этот ребёнок умел пожалеть даже безумца.

— Я пойду.

Абель развернулся и продолжил на ходу:

— Понадобится помощь с вещами — найдите меня. Выделю время. Фабьен, можешь говорить.

— Благодарю, профессор Ардженто. Вы выбрали удивительно хороший подарок. Один из моих прежних хозяев тоже был страстным читателем «BRAVE QUEST»…

— …Спасибо за похвалу.

Данте прижал меч учителя к груди.

Истёртое оружие было почти железной дубиной. Тупое лезвие не могло его порезать. Рукоять, пропитанная следами ладоней, пахла кожей; перекошенные детали делали клинок грубым и неудобным.

— Профессор Ардженто!

Абель остановился.

Что сказать? Данте мгновение перебирал слова и понял: какое бы чувство ни выразил, оно не достигнет цели.

Поблагодарит — услышит, что благодарность не нужна. Выразит уважение — Абель ответит, что недостоин. Скажет, что тот хороший взрослый, — профессор упрямо откажется.

Тогда лучше задать вопрос.

Как ученик спрашивает наставника.

— Ваш меч… это артефакт?

Абель сжал рукоять любимого клинка.

«Верно. При первой встрече я задавал ему почти такой же вопрос».

Он обнажил меч, оглянулся и улыбнулся.

— Когда-то был. Теперь это просто…

Данте всматривался в выражение.

Туманная улыбка? Нет. Сухая. Стойкая. Мягкая. Всё не то.

— …Просто любимый меч.

Из чего создаётся любимый меч?

Данте тихо размышлял. Из железа и драгоценных камней? Этого мало. Из привязанности? Одной привязанности тоже недостаточно. Нужно вложить много горя, иногда добавить любовь, смешанную с ненавистью. Лишь тогда меч становится любимым.

Поэтому улыбка была печальной.

«Абель улыбался печально», — решил Данте.