Абель вспомнил далёкое прошлое.

Например, тот день, когда ему предстояло расстаться с девяносто шестой ученицей.

Неоновые вывески за окном без конца мигали, а поезд с вечным двигателем объявлял об отправлении.

— Всё кончено, учитель.

Девяносто шестая ученица откинулась на заляпанное сиденье. На губах играла улыбка, одежду покрывала кровь чудовищ.

— Как вы себя чувствуете? Я ужасно устала. Кажется, засну прямо сейчас. Всё-таки мы сражались трое суток без перерыва.

Абель склонил голову набок.

Как он себя чувствует? Он и сам не знал. Из-за тумана в сознании донёсся механический звон. Тело качнулось: поезд тронулся и понёсся по рельсам, подвесные поручни в вагоне беспорядочно закачались.

— Раз вы не спите, учитель, я тоже не стану.

Девушка произнесла это невинным голосом.

Вокруг неё спали товарищи, словно потеряв сознание. Святая, маг, стратег, инспектор… Все без исключения привалились к девяносто шестой ученице. Они пережили бесчисленные смертельные опасности, но в итоге никто из «Правой руки Богини-Матери» не погиб.

— Если я усну, вы уйдёте, правда?

— Верно. Нельзя медлить.

Абель сидел напротив.

Кроме них, в вагоне никого не было. Из всех миров, которые он посетил до Эпезерии, девяносто шестой отличался едва ли не самыми суровыми условиями. Остальные «Левые руки Богини-Матери» не выжили. Они отдали жизни, помогая «Правой руке Богини-Матери». Этого было достаточно.

— Под «уйдёте» вы имеете в виду… умрёте?

— Это немного отличается от известной тебе смерти.

Абель слабо улыбнулся.

«Левые руки Богини-Матери» отличались от обычных созданий. Они перерождались, минуя Подземный мир, поэтому их души оставались нестабильными. Не пройдя очищения в Подземном мире, они сохраняли после перерождения память и силу, но расплачивались за это хрупкостью самого существования.

— Я просто оставлю физическое тело и отправлюсь в другой мир. Если же погибну по иной причине, моё существование будет стёрто. Возможности переродиться уже не останется.

— Что значит «оставите физическое тело»?

— Не уверен.

Возможно, это похоже на самоубийство.

Абель произнёс это вполголоса.

— Учитель, вы и правда худший.

Девяносто шестая ученица вздохнула.

— Знаете, мне совсем не хочется это видеть. Ваш труп. Но ничего не поделаешь, да? Ладно. Я понимаю. Только взамен могли бы хотя бы немного соврать.

— О чём?

— Да о чём угодно! Сказали бы, что не умрёте, а потом тихо сделали бы это… Нет. Всё равно мерзко. Но вы хотя бы подумайте. Вы слишком прямолинейны, учитель. Научитесь хоть иногда говорить ложь во благо.

Абель склонил голову.

Понять девяносто шестую ученицу всегда было непросто. Она могла подраться с дворовыми кошками за территорию, а потом подружиться с ними; когда что-то беспокоило, всю ночь напевала и перекладывала продукты в холодильнике.

— Учитель.

С шумом заложило уши.

Поезд въехал в тоннель.

Краски вокруг погасли, остался лишь силуэт ученицы.

— Вы очень хороший человек. Но в следующем мире постарайтесь относиться ко всему чуть проще. Тогда, может быть, мне не придётся так за вас тревожиться.

Свет вернулся.

Поезд вынырнул из тоннеля и вошёл в центр города.

Железная крепость желаний, возведённая из небоскрёбов. Именно там Абель встретил девяносто шестую ученицу. Цивилизация под небом, затянутым густым смогом: заговоры корпораций и злоупотребление технологиями, реклама, действующая как гипноз, механизмы, вживлённые в человеческие тела, и нескончаемая трясина капитала.

— Поэтому пообещайте.

Девушка улыбнулась.

— Станьте человеком, который умеет лгать.

— …Я постараюсь.

Зрение Абеля поплыло.

Время пришло.

— Тогда и я обещаю.

Его ждали бесчисленные миры.

Перед уходом Абель решил оставить хотя бы крупицу бравады.

— Умру так, что ты не заметишь.

***

Дневной свет заливал кабинет Абеля.

В пустой комнате на круглом столе лежали документы, собранные для расследования дела семьи Сен-Пьер.

«Рафаэль де Арктур».

Среди бумаг Абель нашёл досье с биографией профессора.

Ничего особенно подозрительного. В двадцать с лишним лет Рафаэль служил в Папстве священнослужителем, а после тридцати получил должность профессора на факультете теологии СИАР. Издал несколько трудов по теории божественной магии.

«Но…»

Абель открыл одну из книг.

«Его взгляды тоже крайние».

Рафаэль проповедовал молитву через членовредительство.

Он утверждал, что чем отчаяннее действие, тем действеннее молитва, а боль помогает довести отчаяние до предела.

— Фабьен.

Абель с хлопком закрыл книгу.

На другом краю стола дрогнули листья жёлтой розы, стоявшей в стеклянной бутылке.

— Я выслушал твой доклад. Профессор Арктур заставил Монику причинять себе боль, а она подчинилась и таким образом дала отпор.

— Вот как?

Фабьен наклонил голову. Мана-реактор мерцал, выражая сомнение.

— Дать отпор посредством членовредительства… Мне трудно это понять.

— Ничего странного. Метод неудобный.

— Однако существовал гораздо более эффективный способ. Даже если выхватить оружие и сопротивляться было невозможно, госпоже Монике достаточно было позвать профессора Ардженто. Я прав?

— Да.

Абель кивнул.

— Я тоже считаю её поступок нерациональным. Вероятно, она не хотела снова быть мне обязанной. Монике необходимо научиться пользоваться помощью союзников. Она упорно выбирает только самые неудобные пути.

— Как и вы, профессор?

— …Я?

Абель перевёл на него взгляд.

Фабьен кивнул. Мерцание мана-реактора прекратилось: расчёты привели его к однозначному ответу.

— Я неоднократно анализировал, почему вы не едите и не спите. Раз вы человек, но всё равно отказываетесь от этого, значит, желаете испытывать неудобства. Покаяние также относится к культуре разумных рас. Верно?

— …Совершенно верно.

На губах Абеля появилась самоироничная улыбка.

— Стремление к неудобству, вероятно, тоже часть человеческой природы.

Например, как у тех, кто калечит себя и предаётся фанатичной вере.

Абель перебрал бумаги, выстраивая факты. Род Сен-Пьер и отделившийся от него род Арктур поддерживали близкие отношения. Иногда устраивали совместные приёмы, оба высоко ценили веру. Различались лишь приоритеты: Сен-Пьеры ставили выше изобретения, Арктуры — служение церкви.

«Технология и вера не могут сосуществовать».

Абель вспомнил девяносто шестой мир.

Там господствовала технологическая цивилизация. Маги почти исчезли, церкви остались лишь в переулках.

В этом не было ничего необычного. Религия процветает на ранних этапах развития, а с течением истории уступает место технологиям. Девяносто шестой мир ушёл далеко вперёд по сравнению с Эпезерией.

«При таком различии роды должны были отвергать друг друга, но их связь по-прежнему тесна».

Вероятно, потому что оба происходили с севера.

Север империи отличался суровым холодом. Из-за нехватки солнца там плохо росли урожаи, а чудовища нападали чаще.

Людям требовались средства выживания. Технологии улучшали быт, религия дарила душевное спокойствие.

«И из этого вырос фанатизм…»

Неужели два рода поддерживала крайняя вера?

Абель вздохнул. В Эпезерии религия обладала огромной властью, а фанатики и отступники соприкасались во многих точках.

Винсент Трембле, отступник, которого он восстановил в соборе Нафланси, тоже был одержим божественной магией ради возвращения потерянного глаза.

— Фабьен, напиши письмо герцогине Орлеан.

— Понял.

Фабьен развёл руки. Магические круги на ладонях засветились. Призвав бумагу и перо, он слегка кивнул.

— Готов. Диктуйте.

— Докладываю о маркизе Сен-Пьере.

Абель поправил узел галстука.

— Его связь с отступниками пока не подтверждена. Рассматриваю вероятность, что он не отступник, а фанатик.

— Записано. Продолжайте.

— Как тебе известно, вера фанатиков искажена. Они нередко приносят людей в жертву. Изготовление оружия из тел мёртвых рыцарей могло быть делом как отступника, так и фанатика.

Он надел пальто.

— Поэтому необходимо проверить уязвимые группы: бездомных, инвалидов и бедняков из трущоб. Людей, которых можно убить, почти не оставив улик. Велика вероятность, что их использовали для опытов или религиозных обрядов.

— Записано. Продолжайте.

— Сейчас я проведу беседу с профессором из рода Арктур, боковой ветви Сен-Пьеров.

На этом всё.

Результаты сообщу вечером.

— Подтверждено.

Фабьен запечатал письмо и отправил его заклинанием перемещения.

Абель повернулся к выходу и сжал рукоять любимого меча.

— Есть ещё одна просьба, Фабьен.

— Големы исполняют приказы, а не просьбы. Приказывайте, когда удобно.

Фабьен пошёл следом.

— Добудь мне маску. Форма неважна.

— …Маску?

— Да.

Абель обернулся.

Мана-реактор Фабьена замерцал. На бесстрастном лице профессора едва заметно дрогнул мускул. Голем запустил расчёты, определяя эмоцию.

— Я иду блефовать.

Смысл этих слов остался Фабьену непонятен.

Но мерцание прекратилось: эмоцию он распознал.

— Вы чрезвычайно разгневаны, профессор Ардженто.

На губах появилась механическая улыбка.

— Из-за того, что госпожу Монику подвергли насилию…

***

Вечер. Молельный зал при соборе СИАР.

Удары плоти о камень разносились между стенами.

— Упрямый же он… Сколько ещё собирается продолжать? Мне больно даже смотреть.

— Н-не говори так, Мелиша. Профессор Арктур может услышать. Нельзя обсуждать поступки начальства. Наверняка в этом есть великий смысл…

— Он просто калечит себя, Саша. Какой тут великий смысл? Ты не видела, что было днём? Он и Монику заставил делать это безумие.

Триша, Мелиша и Саша, закончившие уборку, шептались в стороне.

Рафаэль молился. Снова и снова падал на колени, бился лбом об алтарь. Такой порядок молитвы передавался в роду Арктур из поколения в поколение. Тело уже покрывали раны, но Рафаэль не обращал внимания. Их можно вылечить. Важно лишь донести голос до Пантеона.

Да, именно голос.

На его губах появилась улыбка.

Молитва — это общение, обряд разговора с главными богами.

Чем сильнее чувство, тем больше вероятность, что они услышат.

Поэтому нужна боль. Существует ли чувство сильнее боли, рождающейся из самого инстинкта?

— Низкие создания…

Рафаэль оглянулся.

Триша, Мелиша и Саша затаили дыхание.

— Вы не понимаете, потому что мир отвернулся от вас. Главные боги жаждут наших криков. Чем усерднее мы предаёмся покаянию, тем щедрее награда. Разумеется, страдания таких, как вы, никогда не станут духовным подвигом.

Он сухо рассмеялся.

Из уголка глаза стекала кровь. Разорванный лоб обнажал красную плоть.

— П-простите…

Саша торопливо поклонилась.

— Мы недостаточно умны, чтобы понять ваши слова. Уборка закончена, так что мы пойдём. Триша, Мелиша, собирайте инструменты.

— Да уж, этот человек и правда безумен…

— Он услышит, Мелиша! Возьми метлу. Быстро вернём всё на место и пойдём домой. Я умираю с голоду.

Бесполезные твари.

Рафаэль смотрел вслед уборщицам.

Этот мир держался на строгой иерархии. Жизни всех созданий зависели от воли главных богов, а низкие обязаны оставаться низкими. Сочувствию здесь не было места. Тот, кто согрешил в прошлой жизни, рождался ничтожным существом и нёс наказание. Поэтому грязные девчонки были лишь грешницами.

— Не так ли, о главные боги?

Рафаэль поднял взгляд к алтарю.

Ответа не последовало. Лишь немногие избранные проповедники удостаивались чести беседовать с главными богами. Но сам мир служил ответом. Всё происходило по их воле; Эпезерия была идеально устроенным раем.

— Я, Рафаэль де Арктур…

Он смиренно склонился перед алтарём.

— Буду и впредь унижать низких и возвышать достойных…

О главные боги, примите мою молитву.

Рафаэль уже собирался поклониться, когда арочная дверь молельного зала с грохотом распахнулась.

Внутрь ворвался холодный осенний ветер.

— Глупые простолюдины!

Рафаэль исказил лицо и обернулся.

— Вы снова решили мне помешать? Ваше существование в этом мире не имеет никакой…

Он осёкся.

Из-за дверей донеслись размеренные шаги.

— Профессор Рафаэль де Арктур.

— Я пришёл для доверительной беседы.

Рафаэль склонил голову. Он ожидал увидеть вернувшихся уборщиц, но по залу шёл высокий мужчина.

Из тени проступил знакомый силуэт. Строгий костюм. Пепельно-серебристые волосы. Они никогда не разговаривали напрямую, однако Рафаэль не мог не знать этого имени.

— …П-профессор Ардженто.

Святой мечник Абель Ардженто.

Глаза Рафаэля расширились.

— Почему… почему…

Ему не следовало раскрывать, что он знает истинное звание Абеля.

Но скрыть прилив благоговения Рафаэль не смог. Святой мечник достиг вершины веры. Он прижал ладонь к груди и выкрикнул:

— Почему на вас эта нелепая маска?!

Смущение тоже скрыть не удалось.

Лицо Абеля закрывала маска шута.

— Вы ошибаетесь, профессор Арктур.

Абель пожал плечами.

— Я не знаю никакого Абеля Ардженто.

Он взялся за ножны любимого меча.

— Что до меня…

Клинок вышел с глухим скрежетом.

По старой стали растеклось мрачное сияние.

— Верно.

Абель поднял оружие.

— Я всего лишь таинственный человек в маске.