В повисшей тишине Моника наконец открыла рот.

— Вовсе нет… не нравитесь?

Она действительно держалась настороженно. Всё-таки перед ней были дети прославленных родов. За пределами СИАР Моника, вероятно, не посмела бы даже встретиться с ними взглядом.

Но неприязни она никогда не испытывала. Ученики из класса Абеля были людьми необычными и именно поэтому не пытались кичиться своим положением. Скорее Моника боялась, что сама покажется им неприятной: во времена работы уборщицей её презирали бесчисленное множество раз.

— Вы мне не противны. Я никогда так не думала.

«Хотя есть одна, кто мне не нравится…»

Моника посмотрела на место Флёр.

Оно пустовало. Флёр ушла, не дожидаясь остальных в аудитории.

— Сестрица Флёр говорила иначе, — Роберта почесала затылок. — Она сказала, что немного поговорила с сестрицей Моникой и поняла: тебе рядом с ней очень тяжело. Поэтому решила, что нам лучше к тебе не приближаться.

— Нет, рядом с ней мне никогда не было тяжело…

Тяжело? С Флёр?

Моника нахмурилась. Для неё Флёр была просто отвратительной девчонкой. Бояться её Моника никогда не боялась.

— Хорошо, если это недоразумение. Но сестрица Флёр…

Роберта тоже посмотрела на пустое место, потом перевела взгляд с Демиана на Эрнста.

— С ней всё в порядке? Все молчат, хотя знают: в роду Сен-Пьер происходит что-то ненормальное.

Демиан скрестил руки, а Эрнст вздохнул.

Не знать они не могли. Об убийствах представителей рода Сен-Пьер писали и «Ежедневный наблюдатель», и все столичные газеты.

— Печально. В мире слишком много злых людей, — нахмурившись, произнёс Демиан.

Эпоха оставалась неспокойной. После Зеркальной войны вооружённые столкновения между государствами почти прекратились, зато индустриализация породила новую волну преступности. Появились даже организации, продававшие убийства по законам рынка. Демиан считал, что за нападениями стоит внешняя сила.

— Разве это что-то новое? Даже у нас в семье хватает грязи, — с горькой улыбкой прошептал Эрнст.

Так было всегда. Ради власти дворяне убивали даже родичей. Навредить родителям ради титула считалось почти обыденностью; юный возраст тоже никого не защищал. Поэтому Эрнст подозревал кого-то изнутри рода Сен-Пьер.

«Почему они так спокойны?»

Моника поджала губы.

Демиан и Эрнст говорили без страха и растерянности. Ситуация вызывала у них горечь, но не удивление — скорее усталое смирение.

Впрочем, сама Моника была не лучше. В трущобах, где она едва выживала, трупы встречались каждый день. Именно поэтому она ничего не понимала ни в борьбе между дворянскими родами, ни в распрях внутри семьи.

— В любом случае я всё понял, о янтарная богиня.

Эрнст кашлянул.

— Он говорит: «Хорошо, Моника, я тебя понял», — перевёл Демиан.

— Я, Эрнст фон Тресков, должным образом всё обдумал. Поэтому можете снять тяжесть с сердца.

— Я всё понял. Можешь говорить откровенно.

— За годы работы уборщицей вы наверняка вынесли бесчисленные унижения. Это прискорбно. Слишком многие в этом мире заслуживают удара молнии.

— Тебя, наверное, часто травили, когда ты была уборщицей. Очень жаль. Почему вокруг столько мерзавцев?

— Но, о богиня, я желаю запечатлеть мою искренность в ваших драгоценных глазах.

— Эр, как можно писать на чьих-то глазах?

Демиан посерьёзнел.

— Это пытка. Такое я переводить отказываюсь.

— Идиот, это значит: «Доверься мне».

— Понятно. Доверься мне, Моника.

— Даже если рядом с нами вам не по себе…

— Даже если ты плохо о нас думаешь…

— Я докажу, что я, Эрнст фон Тресков, человек с чистым сердцем.

— Я докажу, что у меня нет болезни сердца.

— Переводи нормально, Демиан!

— Ты слишком сложно выражаешься.

— Да что же такое!

Эрнст раздражённо схватился за голову.

Моника невольно рассмеялась.

Все замолчали. Она поспешно прикрыла рот и огляделась. Роберта, Демиан и Эрнст переглянулись, а затем дружно кивнули.

— Давай ладить, сестрица.

Роберта протянула руку.

— Мы не такие уж плохие. У братца Демиана в детстве сердце заболело от неправильных книг, а братец Эрнст, как бы ни притворялся, такой же странный, как он.

Странные, но не плохие.

— Правда?

— А…

Моника на мгновение замешкалась, затем тоже протянула ладонь.

— Да. Думаю, ты права. Давайте ладить.

Между их руками разлилось слабое тепло.

***

— Я рад, что вы не пострадали, госпожа Моника.

Фабьен нёс тарелку.

— В общих чертах я уже слышал о случившемся. В ближайшее время боевых големов разберут в исследовательском корпусе.

— Разберут?

— Да. Необходимо установить причину неистовства.

Тарелка с тихим стуком опустилась рядом с Моникой.

На фарфоре с розовым узором лежал большой стейк из говяжьей вырезки. Поверхность быстро обжарили, оставив середину почти сырой; собравшийся внутри сок блестел, словно мякоть свежего плода.

— Вместе со мной вызвали и остальных големов.

Рядом появился бокал тёплого глинтвейна — вина, долго варившегося с фруктами и пряностями. Моника обхватила его ладонями, вдыхая густой аромат корицы.

— Похоже, планируется масштабная проверка на случай, если другие големы тоже обезумеют.

— …Понятно.

Моника отпила и посмотрела на Фабьена.

— Големы… часто выходят из-под контроля?

— Смотря что считать частым.

Фабьен сел напротив с механической улыбкой.

— Если говорить о вероятности, она примерно сопоставима с риском попасть в дорожное происшествие. Считать такой показатель высоким или низким каждое разумное существо будет по-своему. Голем не уполномочен проводить подобное различие.

В янтарных глазах Моники отражался его безупречно ровный силуэт.

До чего же он правильный. Фабьен сидел, словно скульптура: ни единой лишней дрожи, аккуратные светлые волосы, золотые глаза и строгая одежда. Такой же безукоризненный, как гостиная за его спиной.

Общежитие Чёрного Лебедя в академии Сиа-Харфе.

Моника только что вернулась. Абель так и не появился, и одноклассники вскоре разошлись. Видимо, дело оказалось настолько сложным, что пришлось вызвать всех остальных големов.

За последнее время гостиная Моники изменилась.

Жилище, прежде напоминавшее убежище человека, готового пережить конец света, опустело. Всё, что она сочла ненужным, было продано: ящик консервов, книги о выживании при бедствиях, фильтр для дождевой воды и другие инструменты. Взамен осталось несколько монет.

Но имена она сохранила.

Записки с именами жителей Саррифиса по-прежнему покрывали стену.

«Ты говорил, что хотел бы увидеть комнату моей ровесницы».

Моника вспомнила слова Абеля.

Он желал, чтобы она расставила любимых кукол, увлеклась выбором обоев и пола, наполнила жилище приятными безделушками — красивыми, пусть даже бесполезными.

«Не понимаю».

Моника опёрлась подбородком на ладонь. Что вообще значит «жить как ровесница»?

— …Господин Фабьен, с вами всё в порядке?

И что значит «быть как ровесница»?

— Другие големы погибли. Вам не грустно?

Фабьен склонил голову. Мана-реактор на груди мигнул, и из-под тщательно застёгнутой одежды пробился свет.

— Вы чисты душой, госпожа Моника.

На губах голема появилась улыбка.

— В вашем возрасте чувствительность особенно обострена. Большинство людей в юности проходят через подобное.

«Значит, мой вопрос как раз был вопросом ровесницы?»

Проклятье, теперь всё запуталось ещё сильнее.

— Госпожа Моника, один из големов, с которыми вы сегодня сражались… вероятно, был моей женой.

Фабьен произнёс это всё тем же безмятежным тоном.

— Вас шокировали мои слова? Прошу не тревожиться. У големов нет понятия супружества. Такую связь установила прежняя хозяйка. Она была юной дочерью семьи священнослужителей и очень любила играть в куклы.

С големами всегда всё в порядке, потому что у них нет эмоций.

Они не умирают — их лишь утилизируют.

Они не печалятся, хотя способны изобразить печаль.

— Поэтому, госпожа Моника…

Фабьен прижал локти к бокам — легко, без нарочитости. Прятать руки под столом считалось недопустимым: это означало недоверие к собеседнику.

Он сидел прямо, словно персонаж портрета, безукоризненно соблюдая этикет.

— Сегодня вы тоже хорошо потрудились. Прошу, ешьте. Вы наверняка очень голодны.

***

Выходной день. Катакомбы собора Нафланси.

Моника стояла спиной к подъёмнику и носком ботинка тёрла каменный пол, ожидая Абеля.

Когда он уже придёт?

Она открыла карманные часы на поясе. С тех пор как Абель отправился на беседу с архиепископом собора, прошло три часа. За это время Моника успела сходить в торговый квартал и вернуться с огромным набитым бумажным пакетом.

— Прости, Моника.

Вскоре появился Абель. В руке он держал письмо с восковой печатью.

— Всё заняло больше времени, чем я ожидал. Все очень заняты.

Он протянул ей завёрнутый леденец.

— Возьми конфету.

— Неудивительно, что они заняты. В торговом квартале тоже не протолкнуться.

Моника принялась грызть леденец и, прижимая к себе пакет, осмотрелась. Священнослужители спешили во все стороны.

— Скоро День лунного света.

Этот государственный праздник отмечал рождение первого папы.

Луна, странствующая по Эпезерии, считалась правым глазом Бога Мира. Солнце символизировало императора, а луна — папу. Взгляд погибшего бога стал лунным светом и озарил первого папу, поэтому праздник получил такое название. Именно так объясняли его смысл Монике.

— Тебе повезло, — сказал Абель, вызывая подъёмник. — Со следующего понедельника будет три выходных.

— Я не собираюсь отдыхать. Дел слишком много. Нужно тренироваться с мечом, написать небольшую научную работу, а ещё я до сих пор не умею управлять божественной силой…

— Не обязательно всё это делать.

Подъёмник остановился рядом.

Абель открыл железную решётку и обернулся.

— Проведи праздник с друзьями.

— Нет, спасибо. Триша, Мелиша и Саша всё равно наверняка будут работать.

— Можешь сослаться на меня. Скажи, что профессор Ардженто вызвал уборщиц по личному делу. При желании я напишу письмо.

Подъёмник пошёл вверх. Пока звенели наматывающиеся цепи, Абель изучал полученное от архиепископа письмо. Сломав восковую печать, он прочёл содержимое — официальное разрешение на обряд изгнания.

— Эмилио Маккензи, — произнесла Моника. — Тот ребёнок, которого вызвало вместе с големами… в него правда вселился злой дух?

По академии уже ходил такой слух.

Говорили, что Эмилио одержим и по ночам бродит по территории, ничего не осознавая. Неистовство големов тоже приписывали поселившемуся в нём духу. Нашлись и свидетели: кто-то видел мальчика поздно ночью, кто-то слышал, как он бормочет странные слова.

— Не знаю, — безразлично ответил Абель.

Он вспомнил страшную историю Джошуа: мальчик, одержимый злым духом, бродит и пожирает добрые души. Похоже, ученики связали старую легенду с Эмилио.

«Это невозможно».

Страшные истории рождаются и крепнут годами, а Эмилио едва исполнилось десять. К тому же злого духа в нём, вероятно, не было: Абель не обнаружил никаких следов.

«То, что находится внутри…»

Не злой дух.

Нечто куда более причудливое.

Абель убрал разрешение архиепископа во внутренний карман. Обнаруженная в теле мальчика структура, похожая на ядро монстра, почти наверняка была создана высокоуровневой чёрной магией. Использование сил монстров считалось одним из её направлений.

«Поэтому и нужен обряд изгнания».

Этот ритуал предназначался не только для удаления злых духов. Просто чаще всего именно они проникали в сознание живых; по сути же обряд очищал осквернённый разум.

Исполнитель переносил часть собственной души в тело одержимого.

Именно поэтому ритуал был опасен. Тело — оболочка, созданная для одного существа; присутствие второй души неизбежно нарушало равновесие. Погибнуть мог как одержимый, так и тот, кто проводил изгнание.

— Учитель Абель.

Моника прислонилась к стенке подъёмника.

— Недавно я тоже… видела что-то похожее на злого духа.

Абель обернулся.

— Не знаю, был ли это именно он. Я никогда раньше их не встречала.

Она с усилием выпрямила тяжёлый пакет.

— Сейчас похороны стали доступнее, поэтому злых духов меньше, верно? Но… думаю, это был он.

Похороны служили обрядом, проводившим душу умершего в Подземный мир. Без него душа со временем превращалась в злого духа. Поэтому прежде, когда смерть была повсюду — во времена войн, эпидемий и природных бедствий, — они появлялись гораздо чаще.

Моника рассказала Абелю о чёрной женщине, увиденной несколько недель назад.

Да, это действительно мог быть злой дух. Но встретить его посреди СИАР было крайне странно.

— Моника.

Абель встал рядом.

Объединение отступников, убийства в роду Сен-Пьер, злой дух в СИАР и Эмилио Маккензи, изнутри разъедаемый чёрной магией. Опыт подсказывал Абелю: все эти происшествия связаны одной нитью.

Но Монике он ничего не сказал.

Лишь забрал у неё тяжёлый пакет.

— Свечи, соломенные куклы, цветы… Ты купила очень много. Для чего?

— Я собираюсь устроить похороны.

Моника посмотрела на пакет.

— Вместе с господином Фабьеном мы проводим боевых големов.