«Как и ожидалось…»

Абель сжимал цепь кадильницы. Из сосуда просачивался дым с запахом ладана, пропитанного святой водой. Наполненный божественной силой дым проявлял скрытые вокруг заклинания.

«Отступники сюда не приходили».

Абель поставил кадильницу на стол.

Окуренная палата покрылась линиями. Стали видны потоки маны: [Отмена заклинания], [Печать движения], [Обнаружение действий] и другие защитные чары, установленные профессорами СИАР. Следов чёрной магии не было. Никто не вмешивался в заклинания и не пытался проникнуть внутрь.

«Этот ребёнок не демонический человек».

Абель с уверенностью посмотрел на Эмилио.

Тихое дыхание щекотало слух. Возможно, мальчику снился хороший сон: на лице на мгновение появилась безмятежная улыбка. Слишком невинная для того, кого можно было бы назвать демоническим человеком.

«Если бы он действительно поглотил ядро чудовища…»

Преображение началось бы немедленно.

Самое большее через три дня. Созданный из крови Короля демонов орган — так называемое ядро чудовища — превращал создания главных богов в чудовищ.

Высокая температура. Слуховые и зрительные галлюцинации. Кровотечения, деформация органов. В конце мучений рождалось разрушительное желание уничтожить всё живое. Существо, которое одновременно являлось и созданием мира, и чудовищем.

«Подготовка завершена».

Абель достал из внутреннего кармана разрешение на проведение обряда изгнания. Стоило развернуть документ и поднять взгляд, как в голове прозвучал голос Констанце:

«Профессор Ардженто, можете начинать».

Заклинание связи.

Одна из стен стала прозрачной. За ней стояла скрестившая руки Констанце, рядом Фабьен вёл протокол.

«Прошу соблюдать осторожность. Господин Маккензи не должен умереть».

Абель кивнул.

Обряд изгнания позволял проникнуть во внутренний мир другого человека. По сути, он напоминал одержимость.

Абель перемещал собственную душу в бессознательное Эмилио. Тело мальчика, вынужденное удерживать чужую душу, начнёт быстро слабеть. Обряд требовалось закончить как можно скорее.

«Если решу, что жизни господина Маккензи угрожает опасность, я прерву церемонию извне».

Абель снова кивнул.

Медлить нельзя. Он поднял свечу со стола и поджёг разрешение.

— Всё сущее едино, и единое есть всё.

Бумага зашипела и начала осыпаться пеплом.

— Потому единое есть молитва и учение.

Абель читал формулу седьмой главы «Учения о Богине-Матери» — [Торжественное благословение изгнания].

Это заклинание было доступно лишь немногим. Его могли применять только высокопоставленные священнослужители Инквизиционного бюро и те, кто завершил особый обет покаяния.

— Потому единое есть верующий и собор.

Правая рука Абеля легла на лоб Эмилио. Собравшаяся на кончиках пальцев божественная сила потекла в тело мальчика. Казалось, его окутала прозрачная плёнка. Веки Эмилио дрогнули, но он продолжал ровно дышать во сне.

— Потому единое есть бытие и мир.

Тр-ресь!

На обугленном документе проступила полоса света.

Разрешение, выданное архиепископом, само по себе являлось священной реликвией.

Слова Абеля становились учением. Священная реликвия — собором. Тело Эмилио — миром.

Рушились законы: одно тело должно вмещать одну душу; собор создан для множества верующих; слишком слабое сердце ребёнка не способно стать целым миром.

— Потому единое есть всё сущее и вместе с тем иллюзия.

Абель закрыл глаза.

Тишина опустилась подобно тьме.

Затем пришла боль — словно всё, что находилось внутри тела, разом вылилось наружу.

Когда Абель снова открыл глаза, боли уже не существовало.

Он оказался во внутреннем мире другого человека — в месте, похожем на сон.

Там невозможно было чувствовать боль.

«Отвратительное ощущение».

Абель ущипнул себя за щёку. Ничего. Он сильнее сжал кожу, но та оставалась целой: у души не было болевых рецепторов.

Внешне Абель выглядел как обычно — бесцветный строгий сюртук, серебряные волосы цвета тёмного пепла, расфокусированные тёмно-синие глаза. Но этот облик возник лишь благодаря внушению самому себе.

В действительности нынешний Абель был всего лишь сгустком света.

Душой.

«Это внутренний мир Эмилио Маккензи?»

Абель поднял голову.

Вокруг находилась часовня. Он сидел на одной из деревянных скамей.

Она не принадлежала Ортодоксии Платинового Круглого стола. Судя по всему, часовню устроили под землёй. На гранитных стенах были намалёваны непонятные картины.

Кто-то пожирал другого.

Жрал снова и снова, становясь всё крупнее.

«Всё это происходило на самом деле».

Душа Абеля находилась в бессознательном Эмилио. Причём в его самом глубоком слое — во времени, которого мальчик не помнил.

Если в Эмилио вселился злой дух или сходное существо, оно наверняка скрывалось на дне сердца.

— Пища надежды — отчаяние.

Внезапно заговорил сидевший рядом мужчина.

— Истина обновляется ложью. Мир рождается из ненависти. Правдивое слово возникает благодаря лжи, а надежду можно найти лишь среди отчаяния…

Его губы двигались в забытьи.

Половину лица покрывали ожоги. Между расплавленными веками мутно дрожали пустые зрачки.

— Пища надежды — отчаяние.

Говорил не только он.

— Истина обновляется ложью. Мир рождается из ненависти. Правдивое слово возникает благодаря лжи, а надежду можно найти лишь среди отчаяния…

Шёпот разносился со всех сторон.

Заполнившие часовню люди с пустыми глазами смотрели в одну точку и хором повторяли фразу, словно лозунг.

Абель проследил за их взглядами.

В центре часовни стоял алтарь. Рядом с ним выделялась фигура человека в мантии. Он держал на руках свёрнутое одеяло.

Внутри находился новорождённый.

«Эмилио Маккензи».

Абель поднялся и направился к алтарю.

«Это должен быть он».

Бессознательное формировалось в младенчестве. Событие, пережитое в самом раннем возрасте, порой влияло на всю дальнейшую жизнь.

Если это глубины сердца Эмилио, то младенец и есть сам Эмилио.

«Что они собираются делать?»

Абель сузил глаза и посмотрел на мужчину, державшего ребёнка.

Определить его личность было нетрудно. Длинные тёмно-синие волосы, слабость, проступавшая в больших глазах. Отец Эмилио. Сходство с сыном выдавало его сразу.

«Согласно записям…»

Отец Эмилио был магом.

Но сейчас действовал как священнослужитель.

Он коротко взглянул на лицо сына, улыбнулся и протянул руки. Завёрнутого в одеяло Эмилио положили на алтарь. Младенец тихо засмеялся и замахал ручками, пытаясь дотянуться до отца.

— …О пророки.

Мужчина склонил голову.

— Я приношу вам свою надежду.

Он закрыл глаза и произнёс это спокойно.

Голос был тих, но в дыхании таилась безмерная радость. Мужчина был счастлив — словно преподносил королю тщательно подготовленный дар.

— О пророки!

Он вскинул голову.

По лицу расползлась безумная улыбка.

— Я приношу вам своего сына, Эмилио Маккензи!

Мужчина закричал и раскинул руки.

Часовню охватил горячечный восторг. Верующие одновременно поднялись и возликовали.

Смех смешался с плачем. Песни переплелись с воплями. Абель нахмурился и повернул голову.

Бах!

Арочные двери часовни распахнулись.

Все звуки оборвались. Ликующие крики затихли, движения верующих застыли, словно остановилось время.

«Остановилось не время».

Двигаться мог только Абель.

«Кто-то заморозил внутренний мир Эмилио».

Абель посмотрел на раскрытые двери.

Из-за них лился солнечный свет. Он извивался, словно высунутый язык, а распахнутые створки напоминали пасть зверя.

«Как я и думал…»

Абель двинулся вперёд. Подошвы задели каменные ступени. Тяжёлая тишина давила на плечи.

«Это не злой дух».

Внутренний мир Эмилио был полностью подчинён.

Тот, кто способен останавливать происходящее внутри чужого сознания, мог также менять воспоминания и управлять телом. Эмилио ничем не отличался от куклы.

Обычный злой дух на такое не способен. Одержимые беснуются и оставляют на собственном теле раны именно потому, что продолжают сопротивляться захватчику и борются за право владеть собой.

«Здесь слишком тихо».

Абель остановился перед дверями и оглянулся на часовню.

Религия отступников.

Предчувствие, почти ставшее уверенностью, пустило корни в сознании.

Предчувствие было дурным.

А дурные предчувствия никогда не ошибались.

«Проверим».

Абель шагнул за порог.

— Говорит Горгий Древа.

Часовня исчезла.

Перед Абелем протянулась тёмная лесная тропа.

Среди гигантских деревьев, будто пронзавших небо, на пне сидел согбенный старик. Его тело состояло из растрескавшегося дерева. Ни глаз, ни носа, ни рта. Только красные, словно шрамы, годовые кольца на лице.

— Мы строим из дерева дома и вместе с тем…

Старик поднял правую руку.

— выбираем пышные ветви, чтобы вешать преступников. А порой вешаемся сами, оскверняя пейзаж.

Хрустнули ветви.

Костлявые сучья зашевелились. Из-за листвы посыпались повешенные тела. Не доставая до земли, они раскачивались, подобно гнилым плодам.

— Говорит Парацельс Воды.

Лес исчез.

Перед Абелем раскинулось глубокое озеро.

Посреди бурлящей воды, стоя на гребне волны, находился маленький старик. Из зажатой во рту трубки вылетали красные пузыри, похожие на раздутые капли крови.

— Мы пьём воду, чтобы утолить жажду, и вместе с тем…

Старик выплюнул трубку.

— топим в ней отходы цивилизации. А порой бросаемся туда сами, искажая течение.

На поверхность что-то всплыло.

Вода сменила направление и закружилась. Среди водоворота один за другим поднялись утопленники — будто даже после смерти пытались найти глоток воздуха.

— Говорит Кьеркегор Железа.

Озеро исчезло.

Перед Абелем простёрлась пустынная равнина.

Посреди затянутого туманом пространства спиной к нему стояла старая женщина в доспехах. Кожа на её теле была заменена прочными железными пластинами. Куски металла будто пришили к плоти.

— Мы используем железо, чтобы защищать себя, и вместе с тем…

Старуха пожала плечами.

— прикрываемся правым делом, чтобы закалывать других. А порой вспарываем себе живот и совершаем самоубийство.

С глухим стуком что-то упало.

В землю вонзились клинки. Мечи, копья, топоры посыпались на равнину холодным дождём. Каждый был пропитан застывшей кровью.

— Теперь говорит Мамфорд Земли.

Равнина исчезла.

Перед Абелем возникло запущенное кладбище.

Среди рядов разномастных могил на надгробии сидела степенная женщина. Её лицо украшали роскошные драгоценности, но из глаз текла лишь мутная жижа.

— Мы возделываем землю, чтобы утолить голод, и вместе с тем…

Женщина глубоко вдохнула.

— загрязняем её, закапывая мёртвых, а затем всю жизнь блуждаем в поисках собственной могилы.

Зашуршала разрываемая почва.

Надгробия вокруг неё накренились, могилы начали проваливаться. Из обрушившихся ям потянулись руки мертвецов.

— Потому говорит Гераклит Огня.

Кладбище исчезло.

Вокруг Абеля разгорелось необъятное пламя.

— Похоже, мне придётся приветствовать тебя от имени товарищей.

К привязанным к столбам телам подбирался огонь. Треск углей, запах горелой кожи и перекошенные криком лица встретили Абеля.

— Я давно надеялся увидеться с тобой, Абель Ардженто.

Абель нахмурился.

Стоявший перед ним старик выглядел отвратительно. Багряное пламя складывалось в человеческий силуэт. За языками огня виднелось обугленное, покрытое язвами тело. Казалось, перед Абелем не человек, а чудовище.

«Кто они?»

Люди или чудовища?

Сам вопрос был бессмысленным.

Абель знал: они люди.

И понимал, что исказило их настолько сильно.

Они пожирали души.

Души повешенных на деревьях. Души утонувших. Души пронзённых оружием. Души погребённых в земле. Души сгоревших в огне.

Они поглотили их всех.

Оставался только один вопрос.

Каким образом им удалось пожрать столько душ, что собственные тела изменились и приблизились к чудовищам?

Абель не успел спросить.

— Кто ты такой?

Гераклит опередил его.

— Абель Предела, я знаю, что ты Святой мечник.

Но есть нечто непонятное.

Гераклит говорил низким голосом.

— Я думал, что ты юноша, благословлённый небесным талантом, самый молодой человек, достигший титула Святого мечника…

Он смотрел не на Абеля.

А за его спину.

Этот мир воплощал внутреннее сознание. Сгоравшие вокруг Гераклита тела были иллюзией — формой, которую приняла его душа. Во сне наружу проступила сама её сущность.

То же происходило и за спиной Абеля.

Облик обрела сущность его души.

— Но ты не Святой мечник…

За Абелем громоздилась гора трупов.

Целый мир, где море состояло из крови, а земля — из плоти.

Повешенные. Утопленники. Пронзённые оружием. Погребённые под землёй. Сгоревшие в огне.

Все они составляли душу Абеля.

— …Ты скорее безумец.

Потому что на протяжении долгих, долгих лет он не забыл ни одного их имени.