Следующее утро. Столица Нафланси.

Край горизонта потемнел. Приближались дождевые тучи? Флёр приложила ладонь козырьком ко лбу. Напоённый влагой ветер шевельнул её волосы.

Вдали было темно, зато рядом сиял прекрасный сад — двор Всенародной императорской больницы. Закончив оформление выписки, Флёр направлялась в поместье Сен-Пьеров, чтобы присутствовать на банкете.

— Госпожа Флёр, я прибыла за вами.

Рядом ждала служанка.

Луиза Бурдьё — ровесница с коротко остриженными волосами цвета розы. В детстве Флёр многим была ей обязана: именно в одежде Луизы она тайком ходила к Пертилье.

— Давно не виделись, Луиза. Ты стала такой красавицей.

— Не знаю. Наряды меня не интересуют.

— Как неприятно это слышать. Ты превратилась в замечательную девушку, а в детстве то и дело заливалась слезами…

— Потому что вы крали мою одежду, госпожа.

Луиза вздохнула и подняла сумку, стоявшую рядом с Флёр.

У главных ворот ждала машина на мане. Следуя за служанкой, Флёр пересекла сад. Она шла по каменной дорожке среди лепестков, не обращая внимания на холод ранней зимы и не меняя безупречной улыбки.

«Моника…»

Шорох.

Из-за кустов вышла Моника.

Светло-голубые глаза Флёр слегка дрогнули. Она не ожидала увидеть её здесь. Моника в школьной форме приблизилась, откинув развевающиеся чёрные волосы, и подняла янтарный взгляд.

«Флёр…»

Она молча смотрела на девушку.

Моника слышала почти весь разговор Абеля и Флёр. Деноминация Парусии, превращение в демонического человека… Среди слов попадалось немало непонятного, но главное она уловила.

Флёр де Сен-Пьер собиралась умереть. Уничтожение собственного рода было её заветным желанием, и ради него она пожертвовала жизнью. Флёр украсила себя как могла, но венок в её руках уже погиб.

Поэтому она не заговорила.

Мёртвые молчат.

Флёр просто прошла мимо.

— Эй.

Моника стиснула зубы.

— Не игнорируй меня.

Она обернулась. Ступня Флёр замерла над каменной дорожкой.

— Я здесь, Флёр.

Из губ девушки вырвался тихий вздох.

«Бесполезно».

Пар дыхания растаял в воздухе. Рядом с Моникой всё неизменно шло не по плану. Флёр теряла самообладание и начинала крутиться возле неё, как избалованный ребёнок.

Она улыбнулась.

— Луиза, подождёшь меня в машине? Это ненадолго. Нужно кое с чем разобраться.

— Как скажете, госпожа.

Взгляд Луизы скользнул к Монике.

Подруга? Для подруг воздух между ними был слишком тяжёлым. А ещё этот протез… Луиза украдкой осмотрела искусственную руку. Девушка с увечьем. Неужели протез изготовили из чудовища?

Она пожала плечами. Простой служанке не следовало задавать вопросы.

— Прошу, не задерживайтесь. Глава рода ждёт.

Шаги прорезали тишину. Когда Луиза ушла, Моника и Флёр остались друг напротив друга. Обе не спешили говорить: лицо Моники ничего не выражало, а Флёр изо всех сил удерживала уголки губ поднятыми.

— Флёр де Сен-Пьер.

Моника заговорила первой.

— Флёр Эпани, — сразу поправила её девушка. — Пертилье Эпани — имя моей матери до замужества. Теперь о нём никто не знает. Его не было даже в документах, собранных профессором Ардженто. Но я хотела унаследовать её фамилию. Всю жизнь считала, что ношу её.

— Вот как.

Моника вздохнула.

Осмонд Эпани. Она вспомнила мужчину из особняка Арктуров. Тайный брат Флёр? Нет, слишком очевидно. Моника вообще слишком многого не знала.

Что скрывала эта девочка?

Она посмотрела на тень Флёр, упавшую на садовую дорожку. Та казалась далёкой.

— Я всё слышала. Твой разговор с учителем Абелем…

Сколько мёртвых Флёр прятала в своей тени? Сколько ненависти скрывала за улыбкой?

Моника не знала. Совсем ничего не знала.

— Ты сказала, что мне не следует мстить тебе… Вот почему. Ты хотела сама уничтожить свой род.

— Верно, — без колебаний ответила Флёр. — Я не хотела, чтобы ты стала такой же, как я. Нельзя жить ради мести. Это не путь жизни, а порядок смерти. Я собиралась любыми угрозами лишить тебя желания мстить. Но мне невероятно повезло: твоя мать оставила тебе последние слова.

Ты должна выжить.

Поэтому ты могла продолжать жить.

Флёр перебирала пальцами увядший венок.

— Какой была твоя мама? — спросила Моника.

— Прекрасной.

Ответ прозвучал мгновенно.

— Она была по-настоящему прекрасна.

Увядший лепесток задел руку Флёр. Сухой край оцарапал кожу, но она не обратила внимания.

Флёр говорила о Пертилье — простолюдинке, рождённой с божественной силой, чью жизнь разрушил фанатизм рода Сен-Пьер. О матери, которая каждый день громила комнату и кричала в приступах безумия, но оставалась прекрасной хотя бы для собственной дочери.

Однако чем дольше Флёр рассказывала, тем чаще речь заходила о ней самой.

Почему? Она не знала. Подступивший вздох уже невозможно было сдержать.

— Лучше бы меня не существовало.

Руки Флёр засуетились. Она принялась лихорадочно перебирать сухие стебли, пытаясь выбрать хотя бы один цветок.

Рудбекия означала вечное счастье. Гвоздика — материнскую любовь. Аллиум — бесконечную печаль. Нарцисс — гордость. Лилия — чистое сердце.

Какой цветок отдать Монике?

Флёр беззвучно перебирала названия, а затем поняла, что все они не подходят.

— Ты ведь ненавидишь меня, Моника?

Ни один цветок ей не соответствовал.

Язык цветов не мог передать настоящее чувство. Пальцы Флёр сжались.

— Прости. Я знала, что поступаю неправильно.

Сорванный лепесток качнулся и улетел.

— Тебе наверняка было страшно. Я ничему не научилась. Не знаю, как любить другого человека, как заботиться о нём, как делиться дружбой. Я лишь неумело притворяюсь. Никому не отдавала сердце и не знала, как выразить чувства.

Ещё один лепесток беспомощно закружился на ветру.

— Флёр, для меня ты…

Моника осеклась.

Что сказать дальше? Она прикусила губу.

Сплетённый кругом венок рассыпался. Один за другим небрежно сорванные лепестки уносило ветром. Их значения больше ничего не стоили. Они были слишком лёгкими и бессильными.

Как и слова Моники.

— Лучше бы ты рассказала мне всё.

— Возможно.

Но я думаю иначе, Моника.

— Я хотела, чтобы ты никогда не узнала.

Пусть бы ты боялась меня.

Пусть ненавидела.

Тогда моя смерть тебя бы не тронула. Я хотела отдать тебе награбленное, чтобы ты продала его и уехала подальше. Жила спокойно, без меча, с протезом покрасивее.

— Открыла бы цветочную лавку или что-нибудь подобное.

Потому что…

Среди разлетающихся лепестков Флёр продолжила:

— Когда я впервые тебя увидела, то не почувствовала ни вины, ни ответственности. Даже извиниться не захотелось. Я знала, что ты из Саррифиса, но почему-то разум опустел, и я тут же обо всём забыла.

«Какая красивая».

«Невероятно красивая девочка».

— Я подумала только об этом.

— Красивая?..

Моника широко раскрыла глаза.

Она растерялась: давно не слышала подобного слова.

В детстве её часто называли красивой, но после исчезновения Саррифиса это осталось в далёком прошлом. Кто увидит красоту в нищей сироте с увечьем, уборщице из трущоб? Даже после поступления в СИАР ничего не изменилось. Да и сама Моника не заботилась о внешности.

— Чему ты удивляешься? Ты красивее всех, Моника.

Флёр слегка улыбнулась и пожала плечами.

— Другие могут видеть тебя иначе. Старший Демиан наверняка заметит твою силу. Ты пережила тяжёлую жизнь и в конце обрела блестящий дар, поэтому он назовёт тебя сильной.

Но я не такая.

Я не могу считать тебя сильной.

Друзья-уборщики увидят твои несчастья такими, какие они есть. Искренне разделят прожитую тобой боль и с радостью останутся рядом.

Но я не такая.

В конце концов, я выросла аристократкой.

А профессор Ардженто? Не знаю. Кажется, он смотрит в твоё будущее. Одно ясно: он увидел в тебе возможности. Поэтому пробудил ауру, устроил в СИАР и намерен сделать из тебя служительницу.

Но я не такая.

Мне не нравятся его намерения.

Я не могу представить тебя в опасности. Не хочу, чтобы на твоём прекрасном теле появилась хоть одна царапина.

Кому-то выражение твоего лица покажется сильным, но я вижу лишь красоту.

Кому-то твоё увечье покажется трагедией, но я вижу лишь красоту.

— Я хотела, чтобы и твоё будущее было прекрасным. Словно цветок в горшке.

Поэтому это было неправильно.

Ошибочное желание.

Моника не цветок.

Как сама Флёр не была цветком в горшке Пертилье, так и Монику нельзя запереть где-то и заботливо выращивать. Флёр упрямилась лишь потому, что та казалась ей до нелепого прекрасной. Но это всё равно было насилием, рождённым жадностью.

Словно сорвать красивый полевой цветок ради венка, хотя без человеческой руки он прожил бы гораздо дольше.

— Но я хочу, чтобы ты знала.

Флёр раскрыла ладони. Издалека прилетели сохранившие слабый цвет лепестки.

— Прекраснее всего на свете… те, кто сумел пережить этот мир. Поэтому моя мама всегда была прекрасна. И ты такая же.

Ни творение великого мастера, ни величайшая поэма, ни чистейшая истина…

— Ничто не сравнится с тобой.

Флёр шагнула вперёд и легко наступила на увядшие лепестки. Венок, за который она так упорно держалась, окончательно рассыпался. Больше ей нечего было сказать Монике.

И всё же, оказавшись рядом, Флёр слабо улыбнулась, а затем стёрла улыбку с лица.

— Наверное, поэтому мне всё ещё невыносимо. Я хочу сломать твой меч, расколоть его на части и выбросить подальше. Не позволить тебе стать служительницей. Сделать так, чтобы ты никогда не научилась владеть клинком и сражаться с чудовищами. Сжечь эти зловещие доспехи. Перемерить на тебе все мои платья. Кормить тебя своей едой. Провести с тобой много времени. Если только так можно уберечь тебя, я хочу запереть тебя в клетке. Хочу, чтобы лишь я могла смотреть на тебя такой.

Не знаю.

Это бесконечно неправильно, но почему-то я всё равно хочу настаивать на своём.

Как же сложно устроено человеческое сердце…

— Прощай, Моника.

Флёр отвернулась, оставив после себя едва заметный вздох.

Она не собиралась оглядываться. Оставалось около трёх дней — более чем достаточно. План начнётся сразу по прибытии в поместье Сен-Пьеров. Ей предстояло свести старые счёты.

— Нет.

Моника схватила её за запястье.

Стигматы коснулись холодной кожи. Раны, нанесённые ради воскрешения мёртвых. Всё запястье Флёр было покрыто следами клинка.

— Думаешь, я вот так тебя отпущу? Не неси чушь.

Да какая, к чёрту, разница, стигматы это или нет?

Моника решила, что ей всё равно.

— Ты сказала, что после превращения в демонического человека тебя казнят. И хочешь, чтобы я позволила тебе умереть? Будь я на это согласна, не ждала бы здесь. Я пришла тебя остановить.

Не то чтобы Моника ничего не понимала. Наоборот, ей казалось, что она понимает.

И потому не собиралась обращать внимание на непонятное. На запястье Флёр были не стигматы, а раны. Пусть главные боги называют их как угодно — ничего не изменится. Да, эта девочка благовестница Бога Подземного мира, но прежде всего она просто девочка. Проглотила ядро чудовища и станет демоническим человеком? Что это вообще значит? Даже хорошо, что Моника не знает. Не о чем тревожиться.

Зато она знала обиду.

И знала жажду мести.

Поэтому могла уверенно подумать:

«Да пошла ты».

— Послушай меня, Флёр. Не езжай в поместье. Останемся здесь и найдём выход. Обязательно существует способ тебя спасти…

— Не существует.

Флёр покачала головой. Её качнуло в руке Моники, но она выпрямилась и склонила голову.

— Ты считаешь, что мне следует жить?

Шёпот коснулся уха Моники. Небесно-голубые волосы защекотали её шею.

— Твоя мать велела тебе выжить любой ценой. Моя ничего подобного не сказала. Иначе и быть не могло. Лучше бы такой, как я, не рождаться. Лучше бы вообще не возникало нужды в моём рождении. Поэтому я прожила всё это время с одной мыслью: уничтожить род Сен-Пьер и вместе с ним стереть из мира себя.

Но я говорила искренне.

Когда спрашивала, собираешься ли ты меня убить, — не лгала. Захоти ты этого, я в любой момент умерла бы ради тебя.

— Поэтому, Моника…

Флёр высвободила руку.

— Если не собираешься меня убивать, не мешай.

Оставив холодный шёпот, она ушла.

На этом всё закончилось. Моника осталась стоять с отсутствующим выражением, глядя ей вслед. Жизнь можно завоевать усилиями, но смерть не схватишь за руку и не удержишь.

Остался лишь шум. Ветер шевелил листья в саду и беспомощно гонял лепестки рассыпавшегося венка.

«Дура».

Моника опустила голову.

Дура. Дура. Дура.

Она проклинала Флёр снова и снова.

«Флёр де Сен-Пьер. Нет, Флёр Эпани».

Рука Моники бессильно потянулась вниз. Она подняла один лепесток.

«Ты бы умерла? Ради меня?»

Потом ещё один.

Моника собирала разлетевшиеся лепестки по одному, словно пыталась подобрать все слова, оставленные Флёр.

«Не смеши меня».

Не нужно было говорить о смерти.

Нужно было говорить о жизни. Сказать, что ты хочешь жить.

«Я ведь всё знаю. Мне кажется, что знаю».

Я не умею любить. Не умею заботиться. Не знаю, как дружить.

Флёр действительно это сказала. Не знала лишь она сама, а Моника знала. Её научили погибшие отец и мать, люди Саррифиса. До сих пор Моника жила благодаря чувствам, которые они ей оставили.

И всё же она тоже не понимала.

«Что это за чувство?»

Не знаю. Что это вообще?

Не понимаю, что ты ко мне чувствуешь.

«Как же сложно устроено человеческое сердце…»

Верно. Тут ты права, Флёр.

Моника стиснула зубы. Что за чувство возникло между ними? Неужели Флёр, сама ничего не понимая, призналась ей? Назвала прекраснее всего на свете?

Тогда Моника это ненавидит. По-настоящему. Ненавидела раньше и будет ненавидеть дальше.

«Я тебя ужасно ненавижу, Флёр».

Если твоя мать не смогла сказать — скажу я.

Моника выпрямилась, сжимая в руке увядшие лепестки.

«Ты тоже должна выжить любой ценой».

И побежала.

В сторону, противоположную той, куда ушла Флёр. Прочь от севера, где находилось поместье Сен-Пьеров, прочь от дождевых туч, надвигавшихся с края горизонта.

В глубине сердца звучали последние слова её матери.

«Я спасу тебя».

Даже если это невозможно.