Прошло уже пара недель с тех пор, как я начал снова навещать мать.

В первые несколько дней она была явно ошарашена моими действиями, ожидая, что мой первый визит останется разовой акцией. Её настороженность и скептические взгляды наглядно демонстрировали: она думала, что я исчезну так же быстро, как и появился.

Но дни превращались в недели, и наше общение изменилось. Медленно, но верно, мы оба привыкли к присутствию друг друга.

Сегодняшний день не был исключением.

— Хм? Что это? — спросила она с любопытством, когда я вошел с коробкой в руках.

— PSV, — ответил я, ставя её на стол перед ней.

Её глаза зажглись интересом при виде старой игровой консоли.

— Что ж, а это прямо-таки реликт. Не думала, что тебя интересуют подобные вещи.

Честно говоря, меня и не интересовали — не особо. Но того же нельзя было сказать о ней. Я наблюдал за тем, как она осматривает консоль сверкающими глазами; её интерес был очевиден. Для человека, который постоянно делал вид, что он выше таких пустяков, она была на удивление заинтригована ретро-устройством.

— Держи, — сказал я, протягивая ей коробку.

Она жадно схватила её, почти как ребенок, получивший новую игрушку, и быстро принялась подключать её к монитору. Через несколько минут консоль уже работала, и её восторг бил через край, пока она просматривала уже установленные игры.

— О-о? Так в это можно играть здесь?

Я смотрел, как она запускает игру; энтузиазм излучало каждое её движение, каждая мимика. Если я и узнал что-то о своей матери за время этих визитов, так это то, что какой бы безнадежной она ни была в гейминге, она всегда искренне наслаждалась процессом. Её лицо морщилось от концентрации, губы кривились в смеси улыбок и ухмылок, и даже её ругательства — неизбежные после неудачного хода — несли в себе оттенок веселья.

Странное зрелище: видеть кого-то, кто обычно столь собран и расчетлив, теряющим себя в чем-то столь простом и обыденном. И всё же в этом было что-то странно успокаивающее. Возможно, в какой-то степени игры перекинули мостик через пропасть между нами — безмолвное понимание, сформированное за общими моментами игры.

Даже если мы были бесконечно далеки друг от друга во многом другом, эти мимолетные взаимодействия ощущались... нормальными. Почти мирными. И на данный момент я был совсем не против.

Еще одна вещь, которую стоило отметить: с тех пор, как я начал навещать её, не было ни одного перезапуска. Это только подкрепляло мою теорию о том, что мать каким-то образом привязана к моему испытанию. Несложно было понять почему. Между нами оставалось нечто неразрешенное — то, с чем Система явно хотела, чтобы я столкнулся лицом к лицу.

И если судить по стандартным клише игры, испытание, скорее всего, заключалось в исправлении ошибок прошлого. Если это так, то какова здесь цель? Неужели всё так просто — в этот раз не игнорировать её? Склеить натянутые отношения, которые я так бездушно оставил в руинах прежде?

Но зная, как работают эти испытания, я сомневался, что всё настолько прямолинейно. Если бы решение заключалось лишь в том, чтобы проводить с ней время, это не было бы серьезным тестом, верно? Нет, должно быть что-то еще — какой-то глубокий урок или вызов, скрытый под поверхностью.

Тем не менее, испытание было, мягко говоря, некомфортным. Оно проверяло мое терпение так, как я не ожидал. Я никогда не был близок с матерью и, честно говоря, никогда к этому не стремился. Чувства, которые я испытывал к ней, рождались не из прямой ненависти, а из глубокого безразличия. Для меня она была просто еще одной фигурой из прошлой жизни — жизни, которую я давно отбросил. Мертвым человеком, которого я полностью забыл, похоронив под грузом более насущных забот и сожалений.

И всё же, вот она здесь — в самом центре этого испытания. В конце концов, именно мое безразличие к ней делало этот тест таким мучительным. Он заставлял меня сталкиваться с эмоциями, в наличии которых я не был уверен. Он заставлял меня задаваться вопросом: что же я на самом деле к ней чувствую? Презрение? Обиду? Или просто пустые остатки связи, которая так и не сформировалась по-настоящему?

— Эй, давай сыграем в это.

— Давай.

Что бы это ни было, мне придется во всем разобраться.

...

Снова прошло время, и в этот раз... недели превратились в месяцы.

Мои ежедневные визиты к матери стали привычной рутиной, настолько, что она больше не выглядела удивленной моему появлению. Она полностью ожидала, что я буду входить в эту дверь каждый день, и, как ни странно, я ловил себя на том, что оправдываю это ожидание, особо не задумываясь. Даже те неприятные чувства, которые я испытывал раньше при виде неё — беспокойство, затаенная обида — исчезли. Будто они растворились в ритме наших ежедневных встреч, оставив после себя странное чувство нормальности, которого я не предвидел.

Сегодня, когда я шел по пустой улице, небо было затянуто плотным слоем облаков, преграждающих путь обычному теплу солнца. Воздух стал холодным — резкий контраст с бодрящим теплом прошлых недель. Первый снег выпал только вчера, укрыв мир своей тихой прохладой.

Я оглядывался на вечно меняющиеся улицы, замечая тонкие различия в людях, которых проходил мимо. Они выглядели немного иначе, чем когда я только начинал это странное испытание — лишняя морщинка на лице, новый шарф, плотно обмотанный против холода. Мелкие детали, говорящие о тихом марше времени вперед.

Осознание поразило меня — горько-сладкое и странно отрезвляющее.

— Я действительно нахожусь здесь уже несколько месяцев, да... — пробормотал я про себя, мое дыхание превращалось в облачка пара в морозном воздухе.

Хотя это было не самое долгое мое пребывание в ловушке испытания — некоторые иллюзии, созданные другими версиями меня, длились еще дольше, — это ощущалось иначе. В каком-то смысле оно казалось самым долгим. Каждая деталь, каждое взаимодействие, каждый момент, проведенный в этом месте... всё это оставалось со мной.

В отличие от фрагментарных, туманных воспоминаний о других испытаниях, опыт здесь казался ярким и реальным. Ничто не ускользало, каким бы обыденным или мимолетным оно ни казалось в тот момент. Я помнил каждый разговор, каждый взгляд и каждую неловкую паузу с матерью. Тихие моменты, когда мы вместе играли или сидели в молчании. То, как сезоны сменяли друг друга, отсчитывая время с точностью часового механизма.

Облачко пара вырвалось из моих губ на выдохе, морозный воздух смешался с дыханием и растворился в холодном зимнем небе. Мой взгляд скользнул по земле, где неуклонно скапливался снег, и каждая снежинка дополняла безупречное белое одеяло вокруг.

— Интересно, что они сейчас делают... — пробормотал я, мой голос был едва слышен за тихим шелестом ветра.

Я знал, что благодаря искажению времени внутри испытания в реальном мире прошло совсем немного. К моменту завершения этого теста может показаться, что пролетели лишь мгновения. Тем не менее, я не мог избавиться от грызущего чувства спешки. Мне нужно было пройти это испытание, двигаться дальше. Но выяснение условий успеха оказывалось гораздо сложнее, чем я ожидал.

За последние несколько месяцев моей единственной осязаемой зацепкой были ежедневные визиты к матери. Этот паттерн не менялся, и испытание не давало никаких подсказок, говорящих о том, что я на верном пути — или вообще на каком-либо пути. Это было похоже на прогулку в метель без чувства направления: ты просто надеешься, что следующий шаг приблизит тебя к цели.

23 декабря. Дата тяжелым грузом легла на мой разум. До неизбежной смерти матери оставался всего месяц. Не к этому ли вело всё испытание? Должен ли я просто сидеть сложа руки и наблюдать, как её жизнь медленно угасает, навещая её день за днем до самого конца?

Это казалось правдоподобным. Но какая-то часть меня — маленькая, упрямая часть — надеялась, что это не так.

...

— Эй, как насчет того, чтобы сыграть в эту следующей?

Её голос был слабее, чем раньше, но в тоне всё еще слышались игривые нотки.

Был январь. Дни стали холоднее, как и реальность ситуации. Всё это время моя мать держалась молодцом, отказываясь позволять болезни определять её жизнь. Но даже самая стойкая воля со временем уступает неизбежности собственной смертности.

Когда я только начал навещать её, она была хрупкой, но всё еще дееспособной. Теперь её тело было далеко от прежнего состояния. Хотя она начала питаться лучше и регулярнее после начала моих визитов, последствия истощения и годы пренебрежения собой нельзя было полностью исправить. Её психические способности, которые, вероятно, продлевали ей жизнь гораздо дольше, чем могло выдержать отказывающее тело, похоже, наконец достигли своего предела. Глядя на неё сейчас, я снова убеждался, что, Кодекс она или нет, в своей основе она всё еще человек.

— Что ты делаешь? — спросила она, когда я подошел к её кровати.

— Врач сказал, тебе нужно это съесть.

Я протянул ей яблоко, вернее, тарелку с тонкими дольками, которые я тщательно очистил и нарезал, чтобы ей было легче жевать.

— Врач, значит... — протянула она с ноткой сарказма; её привычное упрямство проглядывало даже в ослабленном состоянии.

Я знал, что она ненавидит фрукты — она ясно дала это понять в первую неделю моих визитов. Но после того, как её «убеждали» есть их каждый день, она нехотя втянулась в привычку, пусть и с кучей жалоб. Тем не менее, она взяла ломтик с тарелки и съела его без дальнейших протестов. Это была маленькая победа.

Я перевел взгляд на экран, на который она указала мгновение назад. Там высветилось название последней игры, сохраненной в её библиотеке.

[Наследие Героя]

Это была игра, изменившая мою жизнь. Игра, запустившая всё. Игра, которая... заставила меня забыть о ней.

— Говорят, это романтическая игра. Как раз для тебя, не так ли?