— Юто, ты сегодня свободен?

— Прости, я хотел сегодня пойти в больницу.

— Что такое, Юто, ты забеременел?

— Придурок…

* * *

Надвигалась пора моих первых промежуточных экзаменов в старшей школе.

— Давайте снова готовиться вместе, – предложила Нацуки, и Шу, не раздумывая, её поддержал.

Мы занимались в городской библиотеке рядом со школой, в большом здании в парке, располагавшемся сразу за одноимённым музеем.

Деятельность клубов была приостановлена (ведь даже элитные спортивные команды имеют право сделать перерыв), занятия в школе проносились мгновенно, и мы втроём спешили в библиотеку, чтобы урвать ключ от одной из приватных комнат для занятий. Их число было ограничено, и они обслуживались по принципу «первый пришёл — первый получил», так что обязанность заполучить ключ возлагалась на участников спортивных клубов, а именно на Нацуки и Шу.

Таким образом мы заполучали комнату, рассчитанную на четырёх человек. Если стоять в дверном проёме, то мы с Шу окажемся справа, а Нацуки — слева. Мы рассаживались так, руководствуясь каким-то естественным позывом.

Касаемо самих занятий, ну, они проходили вполне хорошо. Кстати, к вступительным в старшую школу мы готовились тоже по предложению Нацуки, так что вполне естественно было предположить, что мы продолжим в том же духе и сейчас.

Клубы закрылись на неделю, и, в течение неё мы занимались вместе ежедневно, за исключением того дня, когда Нацуки ушла пораньше. По всей видимости, ей нужно было в больницу или типа того.

— Как гром средь ясного неба. Ты же в отличной форме.

— У девушек есть свои проблемы, знаешь ли.

— Ты беременна, что ли?

— Юто, это ты что ли сотворил?

— К-конечно нет! Я имею в виду Шу.

— Он бы никогда!..

— Да, знаю. Ну, может, какой-нибудь другой парень… — сказал я и тут же захлопнул рот.

Это было не то чтобы невозможно. Мы учимся в смешанной школе: помимо меня и Шу вокруг есть куча парней. Раз существует женская волейбольная команда, значит, должна быть и мужская, и, скорее всего, она была знакома со старшеклассниками оттуда. Знаете, как говорят: девичье сердце непостоянно.

Шу, должно быть, подумал о том же, потому что мы все втроём сидели в тишине.

— …Я бы даже разозлился, — разорвал я её со вздохом.

— Да, — согласившись, пробурчал Шу.

Если честно, если бы Нацуки захотела встречаться с кем-то помимо нас с Шу, мы бы решили, что нас предали. Я знаю, это звучит эгоистично. Это просто тупая самоирония.

И тут на мгновение я выпал из реальности, и механический карандаш, который я вертел в пальцах упал на пол. В последнее время я стал часто ронять вещи, к тому же у меня продолжало постоянно звенеть в ушах.

В итоге в тот день я так и не настроился на учёбу.

Как-то раз, когда экзамены уже минули, мы шли домой, подкалывая друг друга.

— Юто, ты сегодня свободен?

— Прости, я хотел сегодня пойти в больницу.

— Что такое, Юто, ты забеременел?

— Придурок…

Нацуки не узнала ни об одном слове, что мы с Шу сказали в её отсутствие. Интересно, насколько хорошо она понимает наши чувства к ней?

Мы пошли каждый своей дорогой, и я направился в отоларингологическое отделение, нашарив в кармане страховой полис.

— Когда у тебя начался тиннитус*?

| Тиннитус — звон в ушах.

— Полагаю, с момента поступления в старшую школу.

— Ты первогодка, верно?

— Да.

— Началось примерно в марте… Значит, наблюдается долгое время. У тебя постоянно звенит в ушах?

— Да. Иногда я остро это чувствую, но мне кажется, что звенит всегда.

— Хммм… — лор ненадолго задумался, а затем медленно открыл рот и сказал, — у твоего тиннитуса может быть множество возможных причин. Например, ссутуленные плеч, или, возможно, психическое расстройство. Тебе следует пойти в более специализированную больницу при университете, если ты действительно хочешь в этом разобраться.

Неделю спустя я отправился в больницу, пропустив уроки. Мои родители переживали насчёт того, что мне нужно будет пройти полное обследование, но я сказал им, что я в порядке и чтобы они не волновались, и вышел из дома в одиночку. Ну, чисто технически я же был здоров.

Я подошёл к регистратуре и заполнил все нужные документы, а затем проследовал в отделение радиологии.

В процедурном кабинете я лёг на кушетку — на неё была накинута лишь хлопчатобумажная простынь. Моя голова оказалась с жутко гудящем туннелеобразном приборе. Это устройство должно было получить изображение поперечного сечения моего мозга, ага.

Мой брат часто слушал похожую музыку. Эфекс*, если не ошибаюсь…

| Эфекс Твин (Aphex Twin) – композитор и диджей, создающий крайне гипнотические мелодии.

— Не двигайся, — донеслось из громкоговорителя наверху.

Потом, проходя мимо лестницы у кабинета, кажется, я приметил кое-кого знакомого. Я видел только со спины, но… это ведь определённо была Нацуки? Что она здесь забыла?

Шла ли она в отделение женских консультаций, как и шутили мы с Шу? Моё приподнятое настроение вскоре сменилось подозрением. Я повернулся в сторону схемы здания на стене. Фармацевтика, педиатрия, акушерство, гинекология. Медицинский департамент был далеко не тем местом, обращались с болезнями вроде простуды. Она бы не прошла весь путь сюда из-за какого-нибудь чиха. Так зачем?..

Возможно, я слишком много об этом думал. Нет, мы же говорим о Нацуки. Как мне к ней подойти?

Когда я снова вошёл в процедурный кабинет, всё вокруг стало монохромным. Я снова попал в этот мир.

Там сидела женщина-доктор в белом халате.

— Эхехе, ну как? Мне идёт? Зови меня доктор Маки, ладно?

— Нет-нет-нет-нет, это странно. Слишком странно для тебя вдруг стать доктором.

— Я не ради косплея халат надела. Я твой персональный врач, Юто. Я здесь, чтобы помочь тебе.

— Даже так, зачем эта часть с переодеванием? Никакой нужды надевать белый халат, и что за очки ты нацепила?

Маки недовольно глянула на меня и поправила очки за перемычку.

— Ты должен вести себя подобающе. Мы ведь в процедурном кабинете, так почему бы и нет? Итак, садись, садись. Я только что просмотрела результаты… — в попытке соответствовать образу, она даже изменила манеру речи, — и они неутешительные, они…

Я с неохотой повиновался и сел на небольшой круглый табурет напротив Маки.

Она порылась в компьютере, открывая изображения мозга. Я смог различить на них своё имя: Хашидате Юто. Результаты МРТ изначально были чёрно-белыми, так что в этом мире они выглядели вполне естественно.

— На самом деле человеческий мозг никогда ничего не забывает. Ты можешь думать, что ты что-то забыл, но это обусловлено лишь невозможностью определения местоположения существующих воспоминаний. Из этого следует, что человеческие способности к запоминанию ограничены. Однако, сбросив столько раз, ты прожил в разы дольше, чем вообще живут люди, и накопил намного больше воспоминаний. И, как результат, твоя память потерпела внезапные перегрузки, и даже если отбросить ненужное, места всё равно не хватает, и здесь...

Маки обвела центральную часть моего мозга, изображённого на экране. Я даже ощутил, как от шеи к спине пробежались мурашки, будто кто-то на самом деле ковырялся в моих мозгах.

— Этот отдел, твой гиппокамп, начинает атрофироваться.

— Атрофироваться? То есть, он отмирает?

— Правильно. Поскольку гиппокамп ответственен за воспоминания, это уже признак того, что твоя память начинает деградировать. Ты забываешь не только события прошлого, но и события многих предыдущих сбросов. Верно?

— Я будто забываю их, но, в то же время, они кажутся не такими далёкими.

— Ясно…

Маки подпёрла руками подбородок. Она выглядела так, словно напряжённо об этом думает, но я не мог точно сказать, на самом ли деле она размышляла или просто играла в доктора.

Наконец, она заговорила:

— С этих пор использование кнопки — не лучшая идея.

— ...Ты имеешь в виду, что я больше не смогу ей пользоваться?

Это станет для меня проблемой. В конце концов, кнопка — это неотъемлемая часть моего плана по достижению безупречной и кристально чистой жизни.

— Не то, чтобы ты не сможешь, про…

— Это будет проблематично! Очень даже проблематично! Это ужасно! Если я не смогу использовать кнопку…

— Но чем чаще ты на неё жмёшь, тем быстрее отмирает твой гиппокамп. Ты хочешь продолжить сбрасывать, несмотря на риск? Ты так сильно этого хочешь?

Если я продолжу сбрасывать, мой мозг будет медленно отмирать. Что произойдёт, когда он окончательно разрушится? Скорее всего, я умру.

Как только я представил последствия, на меня накатил страх.

Постепенное разрушение моего мозга и моя последующая смерть — это ужасные последствия, с которыми я могу столкнуться. Тем не менее, способность сбрасывать имела огромную важность. В конце концов, кнопка стала основой для моей жизненной стратегии.

Если я сейчас скажу Маки, что прекращу ей пользоваться, то всё, что происходило до этого, будет сведено на нет. Если это произойдёт, я вернусь в тот класс, где стоял когда-то, воняя испражнениями. Я буду вынужден прожить свою жизнь снова и уже не смогу достичь совершенства.

Я ни в коем случае не должен позволить этому случиться.

— Сильное желание.

Я поднял голову на голос Маки, и мир снова наводнили цвета. Передо мной за столом сидел доктор-мужчина.

— Посмотри на монитор, я объясню.

— Э? ...А, хорошо.

На экране снова появились МРТ снимки, но они отличались от тех, что показала Маки.

— Это твой головной мозг, и это тоже. Здесь мозговой ствол, и рядом с ним находится так называемый гиппокамп. Мы предполагали, что тут лопнул кровеносный сосуд. В этом случае произошло бы кровоизлияние, и вся эта часть почернела бы. Но не в нашем случае. Ты полностью здоров.

— Гм… так мой гиппокамп не разрушается?..

— Гиппокамп? Ты говоришь о болезни Паркинсона. Не похоже, что у тебя она есть, но… у тебя есть подозрения? У тебя наблюдается тремор* рук или ещё что-нибудь?

| Тремор — дрожание.

— Нет, я… ох.

Я вспомнил, как пытался покрутить карандаш, но уронил его. Интересно, было ли то следствием тремора?

— Что такое?

— Нет, ничего.

Должно быть, это лишь моё воображение.

В конце концов, я ничего не могу поделать с тем, что больше не могу сбрасывать.

Триместровые контрольные прошли без сучка и без задоринки, и начались летние каникулы.

Звон в моих ушах и не собирался прекращаться. Я всё ещё не мог сказать, было ли предсказание Маки об атрофии моего гиппокампа правдой или нет.

Но и отрицать это не имело смысла. В ушах продолжало звенеть. Может, это было лишь моё воображение, но я ощущал, что у меня всё чаще трясутся руки.

В начале летних каникул я посетил больницу во второй раз.

— У тебя до сих пор звенит в ушах? Но на твоих снимках нет аномалий… Это может быть психогенной реакцией, поэтому отправлю-ка я тебя в отдел психосоматики.

— Психосоматики?

— Иногда симптомы на физическом уровне исходят от проблем с психикой. В таких случаях мы сперва направляем в медицинский департамент. У нас нет специалистов по психосоматике, но врач оттуда знаком с ней.

— Если я туда пойду, там вылечат мой звон в ушах?

— Немного неразумно ожидать многого от этого. Существует множество пациентов с необъяснимыми симптомами.

Он позвонил в департамент и добился того, чтобы меня записали на приём. Как оказалось, меня могли осмотреть сразу же. И я, воспряв духом, направился туда.

— Хашидате, в пятый кабинет, пожалуйста.

Встав у двери, я пересёкся глазами с девушкой, выходящей из кабинета.

— ...Нацуки?

— Ю-юто?

Нацуки обернулась и забежала обратно в кабинет, откуда пришла. Я пошёл за ней. В конце концов, сейчас моя очередь на приём, к тому же, я помнил, как однажды увидел её коридоре больницы.

В кабинете она направилась прямиком к пожилому врачу, укрываясь за ним. И только я протянул к ней руку, как он перебил меня.

— Успокойтесь. Что за суета? Сугита, кто это?

— …Мой друг.

— Друг Сугиты, и зачем ты здесь?

— Я Хашидате Юто… меня вызвали.

— Хм? …А, ты следующий пациент.

Он бегло прочёл мою медицинскую карту и посмотрел с пониманием. Я сразу же задал вопрос:

— Доктор, Нацуки больна?

— Раз она в больнице, значит она на что-то да жалуется, нет? Но мы сохраняем конфиденциальность, так что, боюсь, я не могу рассказать подробности.

— Доктор, всё в порядке. Он мой… друг.

Её слова привели его в замешательство.

— Что-то не так? — приоткрыв штору в задней части кабинета, выглянул мужчина в халате. Вероятно, тоже врач.

— А, доктор Какитагава. Тут друг нашей пациентки.

Доктор, которого, по всей видимости, звали Какитагава, выглядел лет на тридцать. На его лице читалась решительность, и вообще, он казался крутым и спортивным человеком.

— Друг? Этот юноша?

— Погодите, вы неправильно поняли. Я следующий пациент.

— Эм… Доктор? Вы расскажите Юто?

Взгляды врачей пересеклись. Тот, что постарше, кивнул и встал.

— Доктор Какитагава, пожалуйста, объясните ему. В конце, концов, это ваш профиль.

Теперь настала очередь Какитакавы садиться в кресло.

— Понял. Сугита и, эм… Хашидате. Для начала, присядьте. Хм? …Хашидате… Юто?

— Да?

— У тебя, случаем, нет старшего брата?

— Есть. Он учится в университете.

— В Коуге?

— Да. Он поступил в прошлом году.

— Ясно. Я доцент в этом университете. Меня зовут Какитагава Юзуру. Так… Так твой брат, случаем, не Хашидате Тайши?

— Вы знаете моего брата?

— Достаточно хорошо.

Доцент, который знаком с моим непогрешимым безупречным братом! Я немного приосанился. Мой брат, недавно поступивший в университет, произвёл впечатление на доцента! А это не так просто. Но ожидаемо от моего брата.

— И всё же, вернёмся к обсуждению твоего брата в другой раз. Итак, Юто, ты хочешь узнать о болезни Сугиты, я прав?

Я кивнул.

— Что же насчёт тебя, Сугита? Не возражаешь, если я ему скажу?

Нацуки тоже кивнула.

Доктор Какитагава обречённо вздохнул и с максимальной серьёзностью заговорил:

— Сугита уже знает о своём положении, поэтому я не вижу смысла его скрывать, но мне не совсем приятно это делать. У неё обнаружили небольшую опухоль, которая может повлиять на работу её дыхательной и пищеварительной систем.

— Э?

Мысли улетучились.

— В её случае не можем провести полную биопсию, поэтому до сих пор неясно, злокачественная ли эта опухоль или нет… то есть, рак это или нет. По результатам эндоскопии оказалось, что это не раковый тип. Однако он отличается от других похожих случаев на нашей памяти.

— …Что вы имеете в виду?

— Существует возможность того, что это новая болезнь, которую на данный момент диагностировать мы не можем.

Что это ещё за хрень? Неизвестная? Новая болезнь? Невозможно диагностировать? У них нет ни малейшего понятия, как её лечить? Это он пытался донести, да?

Чем сильнее я отчаянно пытался понять то, что только что сказал врач, тем меньше смысла до меня доходило.

— Доктор, Нацуки…

— Если ты спрашиваешь о выводах, которые мы сделали… — он резко замолк. Нацуки кивнула, и он заговорил снова. — Мы пришли к выводу, что, в лучшем случае, ей осталось жить около трёх месяцев.

А?.. Нацуки умрёт? Он правда только что сказал это?

— Но… сейчас ведь Нацуки полностью здорова, разве нет?!»

Врач принялся объяснять:

— Когда мы брали у неё анализ крови, мы не наблюдали аномального увеличения количества белых кровяных телец, какое обычно появляется с опухолью. С биологической точки зрения она полностью здорова. Однако же из того, что мы в состоянии сказать по нашим наблюдениям за развитием болезни в последние три месяца, мы можем лишь предположить, что в течение трёх последующих месяцев её органы дыхания и пищеварения перестанут функционировать.

— Н-но, доктор, вы сможете найти лекарство до этого, верно?

— Именно поэтому меня и вызвали из университета Коуга. Я сделаю всё, чтобы узнать о её заболевании, провести дальнейшие исследования и вылечить.

Какого ж чёрта? Нацуки осталось жить всего три месяца… Но доктор собирается вылечить её болезнь. Могу ли я верить словам человека, который знает моего брата? У меня не было иного выбора.

Нацуки правда осталось только три месяца? Три месяца — это только половина второго триместра, и они закончатся примерно в середине учебного года. Она даже не сможет закончить свой первый год в старшей школе…

— Послушай, Юто, – вырвал меня из оцепенения голос Нацуки. — Знаю, я дала согласие, чтобы ты знал, но, умоляю, не рассказывай другим о моей болезни.

Под «другими» она подразумевает Шу, не так ли? Она неизлечимо больна. Я никак не мог отказать ей в её просьбе.

Нацуки и я в тишине покинули больницу. Мы молча шли вместе и молча разбрелись по своим домам. Я помахал ей, а Нацуки помахала мне: по крайней мере, между нами всё ещё что-то было.

Ой? А что с моим приёмом?

Я решил стать врачом. Я решил, что я должен стать врачом и вылечить болезнь Нацуки.

Немного попотев, я приобрёл парочку медицинских книг и прочёл их. Я сразу же понял, что там слишком много информации, чтобы моментально запомнить.

Если я выложусь не на полную, то ничего не добьюсь. Доктор сказал, что опухоль может повлиять на дыхательную и пищеварительную системы Нацуки, поэтому я должен сосредоточиться на них. Под пищеварительной системой, должно быть, он подразумевал желудок и кишечник, а под дыхательной – трахею и лёгкие.

Я отправился в книжный магазин при университетской больнице.

С полок, помеченных по темам, я выбрал те книги, чьи названия говорили об органах пищеварения и дыхания, и купил их. Они дорого стоили. Мысль о том, что я потратил кучу карманных денег, приносила боль.

Я сделал всё возможное, чтобы прочесть их. И пришёл к заключению, что… не могу их понять, совсем. Во всём этом правда нужно разбираться, чтобы стать врачом?

Что мне тогда сделать, чтобы помочь Нацуки?

Мне удалось перенести собственный приём в больнице на другой день. Мне дали лекарство, которое должно облегчить звон в ушах, и велели вернуться через неделю.

Тот пожилой доктор, что был ответственен за моё лечение, не слишком был вовлечён в дело Нацуки, и мне показалось, что тогда было не лучшее время и место, чтобы спрашивать о подобном. Я мог только надеяться на то, что доктор Какитагава исследует её болезнь.

После приёма я присел в больнице на лавочку рядом с лестницей, чтобы немного передохнуть, и случайно увидел на ней доктора Какитагаву.

— Ты тут на амбулаторном лечении?

— Да. Эм… Как бы сказать… а Нацуки…

— Ты спрашиваешь о её состоянии? Ну хорошо, пойдём со мной.

Я поднялся по лестнице вслед за ним. Я был уверен, что мы идём в какую-нибудь процедурную, но вместо этого он прошагал мимо последнего этажа и вышел на крышу.

Когда он отворил дверь, горячий летний ветер стеной налетел на меня. Я ступил на крышу сквозь его обжигающие потоки и почувствовал, как лёгкий бриз нежно коснулся моих щёк. Несмотря на то, что такую погоду я бы не назвал отменной, можно было с наслаждением окунуться в безоблачное небо над головой.

— Не против, если я закурю?

— Нет.

Курящий доктор, хах. «Ну, наверное, даже они неидеальны», — подумал я про себя.

— Ненавидишь курящих?

— Нет, не совсем.

— А лицо говорит об обратном. В этом ты похож на Хашидате старшего. Выражение твоего лица рассказывает совсем о другом, а не о том, что оказывается на словах, — он закинул голову к небу и выпустил струйку дыма.

— Что вы думаете о моём брате?

— Тебе любопытно?

— Он не приезжает домой.

Доктор снова выдохнул клубы дыма.

— Он хороший специалист. Хорошие оценки, острый ум… Моя похвала в сторону твоего брата делает тебя счастливее?

— Да, наверное… — ответил я равнодушно, но, конечно же, я был рад. И всё же была в моих словах капелька сарказма.

— По правде говоря, я его боюсь.

— Почему, доктор? Вам… не нравится мой брат?

— Не то чтобы не нравится. Я просто его боюсь. Люди с таким складом ума иногда пересекают черту и теряют контроль…

— Мой брат не из тех, кто может потерять контроль.

Доктор медленно вдохнул, а затем выдохнул в том же темпе.

— А разве не такой же?

— Ну, я тоже умею держать себя в руках.

Он вдохнул, быстро затянувшись.

— Сомневаюсь я в этом…

Я не особо понимал, к чему он клонит. Может быть, между моим братом и доктором Какитагавой что-то произошло, и на основе этого он сделал эти выводы. Я решил, что лучше больше не затрагивать эту тему, и переключился на другую.

— С Нацуки всё хорошо?

— Если честно, сложно сказать. Нам очень тяжело даже просто сдерживать это заболевание…

— Но вы сказали, что вылечите её!

— Да, сказал. Я не могу себе позволить её не вылечить. Но с другой стороны с ней в одной лодке множество других пациентов, — сказал доктор и взглянул на меня, как бы ожидая моей реакции.

— Под «другими пациентами» вы подразумевали, что этим не одна Нацуки мучается? Значит, лечение будет проще найти!

— Мы даже не выявили причину…

— Э? Погодите, но лечение…

— Его разработкой я сейчас и занимаюсь. Мы и представить себе не могли, что это будет так сложно выяснить.

Он резко затушил сигарету в маленькую складную пепельницу и направился к выходу. Я пошёл следом, отставая на пару шагов.

* * *

— Мне кажется, что я будто бегу по кругу, всегда на одном месте, будто я никогда не смогу перестать ощущать эту боль. Когда я задумываюсь о том, что это может продолжаться вечно, мне хочется умереть здесь и сейчас. Смешно, правда? Неужели я всё-таки сошла с ума?

Она посмотрела мне прямо в глаза, а скорбь так и читалась у неё на лице, будто она пыталась напрямую выразить мне, как ей больно. Будто она осуждала меня: «Это всё твоя вина».

* * *

В августе я, Нацуки и Шу стали чаще собираться. Предложила это Нацуки.

Были выходные, и тренировок в спортивных клубах не было.

— Раз на дворе каникулы, — заявила она, — то грех упускать такой шанс выйти из дома.

Мы встретились на станции Хачиоджи сразу после обеда.

— Куда пойдём?

Я не слушал, да и Шу выглядел так, словно ждал, пока Нацуки что-нибудь предложит.

— Просто идите со мной, ладушки? — сказала она и потащила нас к турникетам. — Только это секрет, хе. Ну что? Юто?

— Я с тобой.

— Хорошо… тогда я просто использую карту. Но я без понятия, куда мы.

Шу порылся в кармане и выудил оттуда смарт-карту, чтобы провести нас.

— …Как твоё здоровье? – спросил я у Нацуки, пока шёл рядом с ней, поглядывая на Шу, который шагал в стороне.

— Я в порядке. Не о чем волноваться. Доктор сказал, что я должна жить, будто ничего не случилось. Летние каникулы, всё же. В течение последних двух лет ваши с Шу каникулы кроме подготовки к тестам были наполнены целым ничем, поэтому в этот раз мы должны создать себе незабываемые воспоминания чисто о нас троих.

Нацуки тоже посмотрела на Шу. Он стоял перед автоматом выдачи билетов, пытаясь заставить его выдать нужное количество. Эта осторожная придирчивость была как раз в духе Шу. Я встретился взглядом с Нацуки, и мы взорвались в тихом смехе.

Я всегда думал, что мы проведём все три года старшей школы примерно вот так. Прямо сейчас Нацуки может стоять рядом со мной с сияющей улыбкой на лице, но когда наступит лето следующего года, она…

— Мы до сих пор не знаем точно.

— А?

Нацуки приподняла голову и посмотрела прямо на меня.

— Может, в следующем году мы втроём снова соберёмся и будем гулять все летние каникулы, не переживая о подготовке к экзаменам. Мы до сих пор не знаем, какое будущее нас ждёт.

— Да… ты права.

Шу вернулся к нам от автомата, и мы сели на поезд к центру города.

Моё беспокойство о здоровье Нацуки читалось у меня на лбу и привлекло внимание Шу.

— Эй, Юто, ты чего? Чего ты так о Нацуки печёшься? — не осознавая всю серьёзность ситуации, он спросил без задней мысли.

— Думаешь, это странно? Он не только сегодня такой. Он всегда такой заботливый, — сказала нам обоим Нацуки. — Конечно, как и ты, Шу.

Нацуки оставалась Нацуки, и всё остальное было неважно.

Мы направлялись на городской бейсбольный стадион… или, что вероятнее, на геройское шоу, которое на нём проводилось.

— Нацуки, это?.. — необдуманно выпалил я. Разве её любовь к геройским шоу не должна держаться в тайне от Шу?

— Всё в порядке! Я подумала, что раз мне что-то нравится, нет смысла это прятать.

Её поступок определённо можно было назвать храбрым, и всё же её лицо вдруг залилось краской. Она покосилась на Шу краем глаза, ожидая его реакции.

— Боже, я не был на геройских шоу целую вечность!

После этих слов Нацуки, дрожавшая как осиновый лист, немного посветлела.

— Шу, тебе такое нравится?

— Ага. Когда я был маленьким, я всё время приставал к родителям, чтобы они сводили меня сюда.

Для Шу, чьи родители больше не ладили, было дорого каждое даже самое мелкое воспоминание о них. Сегодняшние события тоже должны были стать памятными и для него, и для Нацуки.

Конечно, я чувствовал себя в своём роде одиноким, ведь наш с Нацуки секрет перестал быть секретом, но, раз она любит Шу, он имел полное право знать об этом. Тем не менее, я всё ещё чувствовал неприятный привкус во рту.

Мы все сели, и Нацуки втиснулась между мной и Шу.

— Не уверен, что хоть раз был на таких шоу, — сказал я, в предвкушении разглядывая незнакомые декорации.

— Ну, я целую вечность их не видел, — заметил Шу.

— Хе-хе-хе, предупреждаю: геройские шоу недавно вышли на совершенно новый уровень…

И Нацуки была права.

Из-за кулис повалил дым, заполняя сцену, и, как только герои выскочили на сцену, зал разразился аплодисментами.

Представление держало в напряжении с начала и до конца. Они двигались так быстро, что мне казалось, будто я смотрю ускоренное видео. Они летали от одного края сцены к другому на лесках, побеждали врагов, а финальные удары сопровождались огромными взрывами.

Наблюдая за развитием действия на сцене, я вспомнил один случай из детства.

Был тогда один брелок с героем, который Нацуки хотела больше всего, поэтому мы пошли искать его в магазин игрушек, но так как он вышел довольно давно, все экземпляры были уже распроданы. Витрины ломились от новых героев, и, как только шоу переставало выходить в эфир, весь мерч убирали с прилавков, освобождая место для чего-то нового.

Я так сильно хотел найти его для неё, что в следующие выходные объездил на велосипеде все известные мне магазины игрушек. Я заходил даже туда, где обнаружить его было сомнительно, например, в торговый центр к стенду с игрушками и в магазин радиоуправляемых машинок. На следующей неделе я снова обошёл все эти магазины, и в итоге нашёл тот брелок в старом маленьком магазинчике, который выглядел так, будто вот-вот развалится. В тот понедельник я, в приподнятом настроении, был готов подарить его Нацуки, но увидел, что точно такой же уже привязан к её рюкзаку. Как оказалось, её папа купил ей его где-то в Интернете. Я не сказал ей ни слова, просто оставил брелок у себя и забрал домой. Может, он до сих пор погребён под чем-нибудь в моей комнате.

Как только шоу окончилось, к сцене подпустили людей, чтобы они могли сфотографироваться с актёрами.

— Давай, пойдём сфоткаемся с ними! — бодро предложил я и подтолкнул Нацуки к сцене.

— Н-нет, мне и так хорошо… — шарахнулась она от меня, стесняясь, что будет делать то же, что и маленькие дети.

— Ну-у, давай же, на память!

Оказавшись между мной и Шу, Нацуки не имела иного выбора, кроме как пойти с нами. Она скорчила милую рожицу, будто её заставили, но она улыбалась, когда мы втроём направились на сцену. Когда мы добрались до первого ряда, Нацуки сказала: «Давайте сфотографируемся!» — и уже сама нас потащила.

Мы встали рядом с героями, поставили Нацуки посередине и сделали фото. Казалось, будто я вернулся в день, когда мы фотографировались на выпускном из средней школы.

После этого фотографию обработали и передали нам. Наши улыбки выглядели по-настоящему счастливыми. Позади стояли герои, будто бы защищая нас.

— Спасибо вам огромное! Я всегда буду им дорожить!

Нацуки всё время плотно прижимала фото к груди по пути домой.

— Раньше шоу героев проводилось и на станции Хачиоджи! Как бы я хотела чтобы мы на него сходили! — в поезде Нацуки не смогла сдержать улыбки.

Мы разместились на сиденьях вряд: я сел слева от неё, а Шу — справа. Всякий раз мы выстраивались в таком порядке.

Поезд продолжал мчаться в сторону заходящего солнца. Мы сидели в уютной тишине, разглядывая в окно городской пейзаж, что окрашивался в оранжевый цвет заката.

— Я хочу, чтобы лето никогда не кончалось… — пробубнила Нацуки.

Шу рассмеялся:

— Нацуки, не говори так по-ребячески.

Ты не знаешь и половины всего, Шу. Ей осталось совсем немного. Кто знает, сколькими закатами, как этот, она сможет ещё насладиться?

— Давайте снова соберёмся на следующих выходных, — предложил я им обоим. —Ты согласен, Шу?

— Да, конечно, но…

Я пересёкся взглядом с Нацуки. Она слабо улыбнулась мне и кивнула, не произнеся ни слова.

На следующей неделе мы пошли в зоопарк. Через неделю заглянули в океанариум.

Хоть я и знал, что это бесполезно, я с понедельника по пятницу штудировал медицинские книги, пока Нацуки и Шу были заняты в клубах, а по выходным мы встречались и веселились.

Если бы только это насыщенное лето могло длиться вечно.

Если бы только время, которое мы с Шу проводим вместе с пышущей здоровьем Нацуки, могло длиться вечно.

Если бы только это могло длиться вечно…

Здесь и сейчас, в это мгновенье, я чувствовал, что по-настоящему счастлив.

Не сказать, что всё было идеально. Я знал, что сейчас всё балансирует на ниточке. Болезнь Нацуки обречена начать прогрессировать с начала второго семестра. Настанет осень, и к тому времени Нацуки, возможно, уже нас покинет.

Я ведь ничего не могу с этим поделать? Не имеет значения, сколько книг по медицине я прочту: если я их не понимаю, то я абсолютно бесполезен.

Если бы второй семестр никогда не начался. Тогда Нацуки могла бы жить.

Точно, я просто должен растянуть это время! Мне только нужно повторять эти несколько месяцев снова и снова.

Я обеими руками взял кнопку сброса.

Я вспомнил, как Маки предупреждала меня о том, что мой гиппокамп разрушается. Но Нацуки была гораздо важнее моего здоровья. Я в это свято уверовал.

Я закрыл глаза и позволил картинам прошлого проникнуть в мой разум.

Я вложил всю свою силу воли в большой палец и…

...Сбросил.

Мои первые экзамены в старшей школе. Как всегда, Шу, Нацуки и я готовимся вместе. Летние каникулы. Подготовка. Клубы. Прогулки. Эти несколько месяцев были блаженны.

Со временем приближался финал.

Я крепко сжимал кнопку.

...Сброс.

Первые экзамены в старшей школе.

Как всегда, мы втроём соревновались друг с другом, чьи оценки окажутся выше. Они оказались так себе.

Мы снова готовились к триместровым экзаменам. Мы получили достаточно высокие баллы.

Мы окунулись в лето в приподнятом расположении духа, наслаждались клубами, учились, веселились.

Когда приблизился сентябрь, я достал кнопку.

...Сброс.

...Сброс.

…….Сброс.

……...Сброс.

………….Сброс……

Я сбрасывал наши жизни снова и снова. Наши наполненные весельем дни никогда не менялись. Они не надоедали. Они не старели.

Я решил, что если продолжу работать в области получения медицинских знаний, в итоге буду знать столько же, сколько и врачи. Но в реальности всё было не так. Мой гиппокамп закономерно слабел, и я начал забывать обо всём, что узнал. И в то же время, я стал всё меньше и меньше переживать об оценках.

Всё, что мне было нужно, так это чтобы Нацуки жила.

Всё, что мне было нужно в эти три месяца, так это чтобы Нацуки жила своей жизнью, и это продолжалось вечно.

Только это мне и было нужно…

Повторяющиеся школьные дни не тускнели, в отличие от моих знаний. Моя память приглушалась, способности к принятию решений пошли на спад.

Однажды, придя со всеми на летний фестиваль, я уронил якитори*.

| Якитори — куриное мясо на палочке, популярная уличная еда.

В августе я, Нацуки и Шу стали чаще собираться. Предложила это Нацуки.

Были выходные, и тренировок в спортивных клубах не было.

— Раз на дворе каникулы, — заявила она, — то грех упускать такой шанс выйти из дома.

Мы встретились на станции Хачиоджи сразу после обеда.

— Куда пойдём?

Я не слушал, да и Шу выглядел так, словно ждал, пока Нацуки что-нибудь предложит.

— Просто идите со мной, ладушки? — сказала она и потащила нас к турникетам. — Только это секрет, хе. Ну что? Юто?

— Я с тобой.

— Хорошо… тогда я просто использую карту. Но я без понятия, куда мы.

Шу порылся в кармане и выудил оттуда смарт-карту, чтобы провести нас.

— …Как твоё здоровье? – спросил я у Нацуки, пока шёл рядом с ней, поглядывая на Шу, который шагал в стороне.

— Я в порядке. Не о чем волноваться. Доктор сказал, что я должна жить, будто ничего не случилось. Летние каникулы, всё же. В течение последних двух лет ваши с Шу каникулы кроме подготовки к тестам были наполнены целым ничем, поэтому в этот раз мы должны создать себе незабываемые воспоминания чисто о нас троих.

Нацуки тоже посмотрела на Шу. Он стоял перед автоматом выдачи билетов, пытаясь заставить его выдать нужное количество. Эта осторожная придирчивость была как раз в духе Шу. Я встретился взглядом с Нацуки, и мы взорвались в тихом смехе.

Я всегда думал, что мы проведём все три года старшей школы примерно вот так. Прямо сейчас Нацуки может стоять рядом со мной с сияющей улыбкой на лице, но когда наступит лето следующего года, она…

— Мы до сих пор не знаем точно.

— А?

Нацуки приподняла голову и посмотрела прямо на меня.

— Может, в следующем году мы втроём снова соберёмся и будем гулять все летние каникулы, не переживая о подготовке к экзаменам. Мы до сих пор не знаем, какое будущее нас ждёт.

— Да… ты права.

Шу вернулся к нам от автомата, и мы сели на поезд к центру города.

Моё беспокойство о здоровье Нацуки читалось у меня на лбу и привлекло внимание Шу.

— Эй, Юто, ты чего? Чего ты так о Нацуки печёшься? — не осознавая всю серьёзность ситуации, он спросил без задней мысли.

— Думаешь, это странно? Он не только сегодня такой. Он всегда такой заботливый, — сказала нам обоим Нацуки. — Конечно, как и ты, Шу.

Нацуки оставалась Нацуки, и всё остальное было неважно.

Мы направлялись на городской бейсбольный стадион… или, что вероятнее, на геройское шоу, которое на нём проводилось.

— Нацуки, это?.. — необдуманно выпалил я. Разве её любовь к геройским шоу не должна держаться в тайне от Шу?

— Всё в порядке! Я подумала, что раз мне что-то нравится, нет смысла это прятать.

Её поступок определённо можно было назвать храбрым, и всё же её лицо вдруг залилось краской. Она покосилась на Шу краем глаза, ожидая его реакции.

— Боже, я не был на геройских шоу целую вечность!

После этих слов Нацуки, дрожавшая как осиновый лист, немного посветлела.

— Шу, тебе такое нравится?

— Ага. Когда я был маленьким, я всё время приставал к родителям, чтобы они сводили меня сюда.

Для Шу, чьи родители больше не ладили, было дорого каждое даже самое мелкое воспоминание о них. Сегодняшние события тоже должны были стать памятными и для него, и для Нацуки.

Конечно, я чувствовал себя в своём роде одиноким, ведь наш с Нацуки секрет перестал быть секретом, но, раз она любит Шу, он имел полное право знать об этом. Тем не менее, я всё ещё чувствовал неприятный привкус во рту.

Мы все сели, и Нацуки втиснулась между мной и Шу.

— Не уверен, что хоть раз был на таких шоу, — сказал я, в предвкушении разглядывая незнакомые декорации.

— Ну, я целую вечность их не видел, — заметил Шу.

— Хе-хе-хе, предупреждаю: геройские шоу недавно вышли на совершенно новый уровень…

И Нацуки была права.

Из-за кулис повалил дым, заполняя сцену, и, как только герои выскочили на сцену, зал разразился аплодисментами.

Представление держало в напряжении с начала и до конца. Они двигались так быстро, что мне казалось, будто я смотрю ускоренное видео. Они летали от одного края сцены к другому на лесках, побеждали врагов, а финальные удары сопровождались огромными взрывами.

Наблюдая за развитием действия на сцене, я вспомнил один случай из детства.

Был тогда один брелок с героем, который Нацуки хотела больше всего, поэтому мы пошли искать его в магазин игрушек, но так как он вышел довольно давно, все экземпляры были уже распроданы. Витрины ломились от новых героев, и, как только шоу переставало выходить в эфир, весь мерч убирали с прилавков, освобождая место для чего-то нового.

Я так сильно хотел найти его для неё, что в следующие выходные объездил на велосипеде все известные мне магазины игрушек. Я заходил даже туда, где обнаружить его было сомнительно, например, в торговый центр к стенду с игрушками и в магазин радиоуправляемых машинок. На следующей неделе я снова обошёл все эти магазины, и в итоге нашёл тот брелок в старом маленьком магазинчике, который выглядел так, будто вот-вот развалится. В тот понедельник я, в приподнятом настроении, был готов подарить его Нацуки, но увидел, что точно такой же уже привязан к её рюкзаку. Как оказалось, её папа купил ей его где-то в Интернете. Я не сказал ей ни слова, просто оставил брелок у себя и забрал домой. Может, он до сих пор погребён под чем-нибудь в моей комнате.

Как только шоу окончилось, к сцене подпустили людей, чтобы они могли сфотографироваться с актёрами.

— Давай, пойдём сфоткаемся с ними! — бодро предложил я и подтолкнул Нацуки к сцене.

— Н-нет, мне и так хорошо… — шарахнулась она от меня, стесняясь, что будет делать то же, что и маленькие дети.

— Ну-у, давай же, на память!

Оказавшись между мной и Шу, Нацуки не имела иного выбора, кроме как пойти с нами. Она скорчила милую рожицу, будто её заставили, но она улыбалась, когда мы втроём направились на сцену. Когда мы добрались до первого ряда, Нацуки сказала: «Давайте сфотографируемся!» — и уже сама нас потащила.

Мы встали рядом с героями, поставили Нацуки посередине и сделали фото. Казалось, будто я вернулся в день, когда мы фотографировались на выпускном из средней школы.

После этого фотографию обработали и передали нам. Наши улыбки выглядели по-настоящему счастливыми. Позади стояли герои, будто бы защищая нас.

— Спасибо вам огромное! Я всегда буду им дорожить!

Нацуки всё время плотно прижимала фото к груди по пути домой.

— Раньше шоу героев проводилось и на станции Хачиоджи! Как бы я хотела чтобы мы на него сходили! — в поезде Нацуки не смогла сдержать улыбки.

Мы разместились на сиденьях вряд: я сел слева от неё, а Шу — справа. Всякий раз мы выстраивались в таком порядке.

Поезд продолжал мчаться в сторону заходящего солнца. Мы сидели в уютной тишине, разглядывая в окно городской пейзаж, что окрашивался в оранжевый цвет заката.

— Я хочу, чтобы лето никогда не кончалось… — пробубнила Нацуки.

Шу рассмеялся:

— Нацуки, не говори так по-ребячески.

Ты не знаешь и половины всего, Шу. Ей осталось совсем немного. Кто знает, сколькими закатами, как этот, она сможет ещё насладиться?

— Давайте снова соберёмся на следующих выходных, — предложил я им обоим. —Ты согласен, Шу?

— Да, конечно, но…

Я пересёкся взглядом с Нацуки. Она слабо улыбнулась мне и кивнула, не произнеся ни слова.

На следующей неделе мы пошли в зоопарк. Через неделю заглянули в океанариум.

Хоть я и знал, что это бесполезно, я с понедельника по пятницу штудировал медицинские книги, пока Нацуки и Шу были заняты в клубах, а по выходным мы встречались и веселились.

Если бы только это насыщенное лето могло длиться вечно.

Если бы только время, которое мы с Шу проводим вместе с пышущей здоровьем Нацуки, могло длиться вечно.

Если бы только это могло длиться вечно…

Здесь и сейчас, в это мгновенье, я чувствовал, что по-настоящему счастлив.

Не сказать, что всё было идеально. Я знал, что сейчас всё балансирует на ниточке. Болезнь Нацуки обречена начать прогрессировать с начала второго семестра. Настанет осень, и к тому времени Нацуки, возможно, уже нас покинет.

Я ведь ничего не могу с этим поделать? Не имеет значения, сколько книг по медицине я прочту: если я их не понимаю, то я абсолютно бесполезен.

Если бы второй семестр никогда не начался. Тогда Нацуки могла бы жить.

Точно, я просто должен растянуть это время! Мне только нужно повторять эти несколько месяцев снова и снова.

Я обеими руками взял кнопку сброса.

Я вспомнил, как Маки предупреждала меня о том, что мой гиппокамп разрушается. Но Нацуки была гораздо важнее моего здоровья. Я в это свято уверовал.

Я закрыл глаза и позволил картинам прошлого проникнуть в мой разум.

Я вложил всю свою силу воли в большой палец и…

...Сбросил.

Мои первые экзамены в старшей школе. Как всегда, Шу, Нацуки и я готовимся вместе. Летние каникулы. Подготовка. Клубы. Прогулки. Эти несколько месяцев были блаженны.

Со временем приближался финал.

Я крепко сжимал кнопку.

...Сброс.

Первые экзамены в старшей школе.

Как всегда, мы втроём соревновались друг с другом, чьи оценки окажутся выше. Они оказались так себе.

Мы снова готовились к триместровым экзаменам. Мы получили достаточно высокие баллы.

Мы окунулись в лето в приподнятом расположении духа, наслаждались клубами, учились, веселились.

Когда приблизился сентябрь, я достал кнопку.

...Сброс.

...Сброс.

…….Сброс.

……...Сброс.

………….Сброс……

Я сбрасывал наши жизни снова и снова. Наши наполненные весельем дни никогда не менялись. Они не надоедали. Они не старели.

Я решил, что если продолжу работать в области получения медицинских знаний, в итоге буду знать столько же, сколько и врачи. Но в реальности всё было не так. Мой гиппокамп закономерно слабел, и я начал забывать обо всём, что узнал. И в то же время, я стал всё меньше и меньше переживать об оценках.

Всё, что мне было нужно, так это чтобы Нацуки жила.

Всё, что мне было нужно в эти три месяца, так это чтобы Нацуки жила своей жизнью, и это продолжалось вечно.

Только это мне и было нужно…

Повторяющиеся школьные дни не тускнели, в отличие от моих знаний. Моя память приглушалась, способности к принятию решений пошли на спад.

Однажды, придя со всеми на летний фестиваль, я уронил якитори.

Рядом с бассейном у меня внезапно закружилась голова, и я упал прямо в него.

Я больше не мог назвать номер своего домашнего телефона.

Эти маленькие огрехи медленно сделали из меня совершенно другого человека. Я начал отдаляться от совершенства.

Я становился другим человеком… Нет, на самом деле, единственной моей целью в жизни стали сбросы. Мне нужно было только сбрасывать ради Нацуки.

Август опять подходил к концу.

Я достал кнопку.

...Сброс.

Однажды, когда мы вместе выходили из больницы, Нацуки сказала мне:

— Слушай, Юто, может, моя просьба и бестактна, но выслушаешь меня?

— Да, конечно.

— Мне очень нравится Шу.

— …Я знаю.

— Ох, так ты знал… Прости.

— Не переживай. Шу хороший парень. К тому же, так мы можем оставаться втроём.

— Да, но… мне как-то горько думать об этом.

— Горько?

— Он мне нравится, но как бы я ни старалась, я не могу сократить дистанцию между ним и собой.

— Скорее всего, это потому, что вы, ребята, друзья…

— Мне кажется, что я останусь позади и буду фрустрировать ещё как минимум век. А может и вечность.

— Что т-ты…

— Интересно, почему мне так горько? Я говорю «век», но я ведь столько даже не проживу, так почему мой внутренний голос говорит мне, что, скорее всего, я останусь в этом положении до скончания времён?

— Тебе правда так… горько?

— …Ага. Даже сама жизнь меня огорчает. Не странно ли? Несмотря на то, что я не делаю ничего необычного, несмотря на то, что скоро я умру.

— Ты не умрёшь, Нацуки. Ты не умрёшь. Всё будет в порядке. Я обещаю.

— Не в этом… не в этом дело, — Нацуки прижала ладонь к горлу, а её лицо исказилось болью. — …Я не хочу больше это чувствовать. Мне страшно. Мне кажется, что эта горечь никогда не исчезнет. Мне кажется, что я будто бегу по кругу, всегда на одном месте, будто я никогда не смогу перестать ощущать эту боль. Когда я задумываюсь о том, что это может продолжаться вечно, мне хочется умереть здесь и сейчас. Смешно, правда? Неужели я всё-таки сошла с ума?

Она посмотрела мне прямо в глаза, а скорбь так и читалась у неё на лице, будто она пыталась напрямую выразить мне, как ей больно. Будто она осуждала меня: «Это всё твоя вина». В моём сердце заскрёбся ужас, я оступился и попытался прохрипеть что-то в ответ, но воздух застрял в горле.

— Н-но… Нацуки, ты… Нацуки…

Ясно… Каждый повторённый день для Нацуки был очередным днём, в котором она напрасно пыталась стать ближе к Шу. И даже если она чувствовала прогресс, он начисто стирался моими действиями. Этот нескончаемый цикл невыносимой горечи определённо в разы ужасней, чем любой буддисткий ад. Для умирающей Нацуки каждый день был важнее предыдущего, но каждый раз, нажимая кнопку, я превращал эти драгоценные дни в ничто…

Да! Всё это время я лишь бегал по кругу.

С самого начала я предполагал, что мы с Нацуки были одного мнения об этом: что она тоже хотела остаться с нами навеки, продолжая жить. Но ей нужно было не это.

А что я сделал? Ничего. Только огорчил её.

Звон в ушах врезался в голову, словно шар-баба, и раскидал мои мысли в разные стороны. * * *

«Эта жизнь — полнейший отстой*», — послышалось откуда-то пение.

| Фраза полностью повторяет первую строчку припева песни, которая легла в основу новеллы.

И действительно. Она была отстойной от начала и до конца.

После ужина я сказал родителям: «Пойду кое-что куплю, скоро буду», — и вышел на улицу. Я побрёл, никуда особо не намереваясь прийти, медленно перебирая чугунными ногами, пока не добрался до торгового района. Я впервые вышел на улицу так поздно. Город был на удивление хорошо освещён.

Мною овладела мысль о том, чтобы совершить какое-нибудь мелкое преступление, но кое о чём я не подумал — о том, что вообще может сделать старшеклассник вроде меня посреди ночи в торговом районе.

На определённом моменте звон в ушах сменился с высокого дребезжащего звука на более низкий и гудящий. Я продолжал идти прямо, но не мог точно сказать, не вилял ли при походке.

Я бесцельно блуждал и думал.

Господи, это всё моя вина. По моей вине Нацуки страдает.

Я продолжал идти прямо, ноги наливались тяжестью. Я был как машина. Я не мог остановиться. Я не мог управлять ни мыслями, ни телом.

Всё это последствия деградации моего гиппокампа, о которой говорила Маки. Сбрасывая раз за разом, я постепенно доводил своё тело до предела. Всё ради Нацуки, или я просто так думал.

Между мной и Нацуки что-то было… или я просто так думал.

Всё это было обыкновенным бредом. Эгоистичное допущение в свою пользу.

С каждым сделанным сбросом страдания Нацуки только возрастали. И она просто терпела, даже не понимая почему, чувствовала, как тяжелеет с каждым днём её сердце. Боль в её груди, должно быть, была сильнее болей, вызванных её болезнью.

Я думал, что делаю это ради Нацуки…

...А действительно ли? …Действительно ли это было ради Нацуки?

Разве всё это время я не действовал в угоду себе, своей безупречности и чистоты? Разве я не сбрасывал ради одного себя, внушая себе, что всё ради Нацуки? Разве я не сбрасывал только потому, что хотел, чтобы мы трое оставались вместе?

Ах, точно. Это моя вина. Это всё моя вина!

Я сбрасывал мир — одному Богу известно, сколько раз — в угоду лишь своему эго, и не смог спасти даже Нацуки, не говоря уже о других. В итоге я не сумел сделать ничего, кроме как беспрерывно создавать рябь на ткани времени во имя совершенства. Скорее всего, на самом деле этот мир уже был совершенен, а мои действия были не больше чем радиопомехи. Не уничтожил ли я своими сбросами мировое равновесие?

Может, это бы объяснило, почему Нацуки постоянно проходит через это. Вероятно, мои сбросы были непосредственной причиной её боли.

Если бы я только не сбрасывал так много. Если бы я только никогда не нажимал кнопку сброса…

Но сделанного не воротишь.

Я не был уверен, не исчезну ли я с лица земли, если попытаюсь вернуться назад.

В конце концов, я просто шум, нарушающий мировое равновесие. Если бы я не существовал, миру было бы гораздо лучше. Если бы я не существовал.

……

Если я исчезну, кнопка сброса пропадёт вместе со мной, и мир точно станет чистым и безупречным, без единого пятнышка.

Это я разрушил мир.

……

……

Ну что ж, вот и ответ. Наконец-то я до него дошёл. Всё к этому и вело, не так ли? Даже если бы я был весь из себя безупречный и непогрешимый, я ничего не смог бы с этим поделать.

Я шагал, покачиваясь, выставляя вперёд то одну, то другую ногу. Я шёл в никуда.

Кажется, кто-то попытался втюхать мне какой-то сомнительный товар.

Кажется, я что-то купил в торговом автомате.

Кажется, я съел тарелку гюдона*.

| Гюдон — рис с тушёной говядиной.

Кажется, я зашёл в манга-кафе.

Ничего уже не было реальным. Только кажущимся.

Но даже так, даже если это было на самом деле, я всё равно не знал, как убить время.

Наступило утро. Я был на станции. На вокзале, где я признался Нацуки.

Я был дураком. Полным дураком.

Может, если бы кто-нибудь предупредил меня заранее, всё бы обернулось по-другому.

«Ты отличаешься от своего брата. Ты никогда не станешь идеальным». Ах, если бы только кто-нибудь сказал мне эти слова. Может, тогда бы я перестал гоняться за его тенью, как умалишённый...

Если бы только кто-нибудь сказал мне, что моя жизнь никогда не станет безупречной.

Я попробовал добраться до станции самостоятельно, но запнулся и врезался в турникеты. Ни руки, ни ноги не желали двигаться так, как того хотел я.

Осознав, что не смогу пройти по лестнице, не упав, я спустился на платформу на эскалаторе.

По расписанию должен скоро прибыть первый поезд. Людей вокруг было немного, только несколько человек, рассредоточенные по станции.

Простите меня, все. Пожалуйста, простите меня. Простите, что порчу этот мир. Что делаю его несовершенным. Пожалуйста, пусть в мире, где я исчезну, Нацуки будет счастлива.

Я встал на край платформы.

Я опустил взгляд, туда, где на дне моей сумки покоилась кнопка сброса. Она правда мне очень помогала, но только до этой поры. Если продолжу использовать её, то в итоге потеряю все свои воспоминания, искалечу свой разум. Если моя жизнь всё равно подойдёт к концу, то пусть лучше закончится прямо здесь.

В конце концов, не это ли означают слова «сбросить жизнь»? Не возможность исправлять свою или чью-то ещё жизнь.

Я не верю ни в реинкарнацию, ни в сансару, ни во что-либо ещё. Эти концепции подразумевают, что я не исчезну, а вернусь прямо к моменту своего рождения. Если повезет, то стану таким же человеческим ребёнком.

Жизнь после смерти? Не думаю, что она существует. Мир, каким он будет после того, как моя жизнь закончится, и мир, каким он был до того, как я появился в нём — оба не зависят от моего существования. В этом отношении они одинаковы.

Пять утра. Прибывает первый поезд.

Взревел гудок.

Как только поезд подошёл, я спокойно подался вперёд и вниз, падая на рельсы.

Я увидел, как медленно проплывает мимо меня край платформы, а потом закрыл глаза.

* * *

| Перевод: Yaru

| Редактура: Sayka, Yaru