— О том, что сущности вроде меня могут продолжать жить только в том случае, когда желания людей сохраняют свою силу.

— ...Как боги?

— Если ты, Юто, так считаешь, то, может быть, так оно и есть.

Я чувствовал назревающее противоречие. Если Маки настоящий бог, то какой смысл был всё это время кланяться святыням? Или я всё это время шёл по ложному следу? Неужто все боги, которым мы поклоняемся — просто девушки-косплеерши с непостижимыми причудами?

* * *

— Мне кажется, — прозвучал голос Маки, — ты слишком себя накрутил.

— Неправда, — ответил я. — Просто много чего произошло.

Такая жизнь была ужасна. Сколько тысяч лет я уже прожил?

Нет, правда, сколько? Сколько сотен, тысяч, миллионов лет? Сколько я уже попусту трачу отведённое мне время?

Спустя многие века вмешательства в структуру времени я пришёл к выводу, что должен уничтожить себя, чтобы достичь совершенства.

Почему кнопка сброса жизни оказалась именно у меня?

— Потому что ты очень сильно этого пожелал, — сказала Маки. — Я хотела помочь тебе исполнить твоё желание.

— И снова ты ошибаешься, — возразил я. — Мне не дано стать таким же идеальным, как мой брат.

Да, я загадал желание, но я заведомо не мог воплотить его в жизнь . Это желание было из разряда неисполнимых.

Ну да неважно. Как минимум, я нашёл для себя ответ.

— Не так быстро, — снова раздался голос Маки. — Знаешь, это ещё не конец игры.

Что, новая игра с бонусной сценой, где я неуязвим?

Нет, такая жизнь была бы ужасной. Худшей из возможных.

Знала ли об этом Маки, хотела ли предупредить меня — или действительно была настолько наивна и ни о чём не подозревала?

— Это не Новая игра, это Продолжение, — сказала она так словно в этом не было никакого подвоха.

У меня сложилось ощущение, будто меня кто-то ругает.

Отгоняя эту мысль, я попытался отмахнуться от шума, заполнившего пространство перед моим лицом. Я поднял правую руку на уровень глаз ладонью вверх и провёл слева направо. Я попытался вложить усилие в это движение, но, судя по всему, не пошевелился вовсе. На самом деле я даже не чувствовал, что двигаю кистью.

Погодите-ка… «Поднял руку». Могу ли я вообще сказать, что я её поднял? Я стою? Я лежу? Может даже вверх ногами?

Чувствую ли я хоть что-нибудь?

— ...то, Юто… — услышал я голос.

Я могу слышать. Осознаю, что воспринимаю звук. И вывод, который я могу из того, что я всё ещё могу слышать… я понял, что я пока… ох, я даже не уверен, что пытаюсь сформулировать.

— Ах… Эта жизнь… ужасна… — сказал я то, что уже давно вертелось у меня на языке.

Я могу слышать, могу говорить. ...Значит ли это, что я жив?

— Юто! Я слушаю тебя! Юто!

— Не волнуйтесь, госпожа Хашидате, ничего серьёзного. Он просто пришёл в себя, и у него небольшие проблемы с памятью, но это временно. Он придёт в норму быстрее, чем вы сами это заметите.

— Я не знаю, как вас отблагодарить, доктор! Он же поправится, да?

— Чудом он не получил серьёзных травм. Лишь несколько незначительных кровоподтёков на руках и лёгкое сотрясение мозга. Я посоветовал сделать пару скринингов головы, чтобы удостоверится.

Кто разговаривает? Один голос был похож на мамин, но, опять же, насколько я мог сказать, он был как бы и не совсем её.

Слова того второго о том, что ничего страшного не произошло, относились ко мне? Я могу слышать и говорить, и тот человек — очевидно, доктор — сказал: «Ничего серьёзного», — и, ахх, и прочее. Но я всё равно не могу понять, почему я не могу двигать руками.

Наконец я смутно осознал, что лежу на спине, но мой мозг не был способен совершить никакого мысленного усилия, кроме того, чтобы понять: вот он я, живее всех живых.

Как только эта мысль пришла мне на ум, петля беспокойства, стягивавшая мой разум, ослабла, и я снова погрузился в глубокий сон.

Распахнув глаза, я обнаружил, что уже настало утро. Я повернул голову, чтобы получше оглядеться вокруг. Оказалось, что я нахожусь в больничной палате на крохотном клочке света под лучами утреннего солнца, просочившимися сквозь занавески.

Я услышал стук в дверь. Кем бы этот человек ни был, он отворил её, не дожидаясь ответа, и мир мгновенно обесцветился. В дверном проёме встала была девушка в белом лабораторном халате.

— Доктор Маки прибыла!

— Я уже понял…

— Чувствуешь себя не очень, да? Мне поставить тебе укол, чтобы тебе стало лучше?

— Мой инстинкт самосохранения ещё работает, так что нет, спасибо, обойдусь.

Маки подошла к кровати и посмотрела на меня.

— Ты дурачок, да? — осуждающе сказала она.

— Ты меня спасла?

— Конечно нет, — проворковала она. — Зачем мне это надо?

Она слегка улыбнулась.

— Юто, ты шлёпнулся прямо промеж рельс~ Ты так резко решил умереть, что мне этого вовек не развидеть, а поезд промчался прямо над тобой~ Но ты в порядке. Остались только травмы от самого падения на рельсы. Ты ушиб голову, поэтому они тебя проверят, но ты в полном порядке. Ничего серьёзного с тобой не случилось.

— Ничего серьёзного…

— Угу. Твой маленький прыжок в пропасть обошёлся без последствий. Но ты очень старался.

— Что насчёт кнопки сброса?..

— Она всё ещё здесь. И ты можешь её использовать. Только если сам хочешь».

— Эй, Маки, почему ты решила дать мне кнопку сброса?

В своём сне — хотя я не был до конца уверен, что это был сон, — я задал тот же вопрос.

— Потому что ты очень сильно этого желал, — последовал ровно такой же ответ. Но теперь девушка уточнила. — Человеческие желания, самые сильные из них, порождают нас.

— О чём ты?

— О том, что сущности вроде меня могут продолжать жить только в том случае, когда желания людей сохраняют свою силу.

— ...Как боги?

— Если ты, Юто, так считаешь, то, может быть, так оно и есть.

Так Маки богиня…

Я чувствовал назревающее противоречие. Если Маки настоящий бог, то какой смысл был всё это время кланяться святыням? Или я всё это время шёл по ложному следу? Неужто все боги, которым мы поклоняемся — просто девушки-косплеерши с непостижимыми причудами?

— Тогда… предположим, я желаю, чтобы всё, что ты сделала для меня, было стёрто. Ты смогла бы исполнить такое желание?

— Я уже исполнила твоё желание, разве нет?

— Да, но…

— Дело в том, что то исполненное желание, было сильным. Даже если ты пожелаешь чего-то ещё из-за того, что с первым не сложилось, новое имеет мало шансов превзойти первое по силе.

— Я понял, о чём ты, но…

— Юто, у тебя вялый голос. Ты какой-то ватный. Да и мысли с желаниями такие же. Ты хоть дышать-то можешь?

— Разве ты не говорила раньше, что я жив, и всё хорошо?

— А ты разве не слышал о людях, которых называют «живыми мертвецами»?

— Круто звучит, на самом-то деле.

— Только это не так. Ты бы не мог понять, жив ты или мёртв. Наверное, ты назвал бы это состояние «наполовину жив, наполовину мёртв».

— Что, как кот Шрёдингера?

— Скорее снимок, сделанный точно в решающий момент, когда молот судьбы замахнулся над котом. Думаю, за него Шрёдингер получил бы Пулитцеровскую премию в том же году.

— Не выдумывай.

— Я просто хочу сказать, что быть наполовину живым и наполовину мёртвым настолько же круто, насколько хороша моя ложь.

Для чего Маки вообще сюдя заявилась? Она пришла посмеяться над тем, как я попробовал умереть, провалился и оказался в больнице?

Я поднял взгляд на её лицо, а она, в свою очередь, опустила вгляд на моё, и конечно же улыбнулась. Но это была не насмешливая, а скорее спокойная улыбка. Такая, которая как бы говорит: «Иди, делай, что хочешь» — обращаясь ко мне, как к птенцу, выпавшему из гнезда.

— Скоро сюда принесут завтрак. Надеюсь, ты сможешь его съесть.

Впервые с момента пробуждения я обратил внимание на то, как я на самом деле голоден.

А потом миру вернулись его цвета и Маки ушла.

Тем же днём меня навестили Шу и Нацуки. После пресного больничного завтрака я был рад получить от них кучу разных пирожных и других вкусностей. Как оказалось, это была идея Нацуки.

— Я так удивилась сначала, — начала Нацуки.

— Мы слышали, что ты шёл и свалился на рельсы.

— Нам сказали, что ты почти невредим, поэтому я предположила, что ты стоял слишком близко к краю платформы, но потом выяснилось, что ты попал прямо под поезд.

— Я вообще не помню, что случилось.

— Ты потерял память? С тобой всё хорошо? Может, я сказала тебе что-то странное…

— Я в порядке, наверное…

Нацуки посмотрела на меня с беспокойством во взгляде. Она вспомнила нашу прошлую беседу, что означало, что мир я с тех пор не сбрасывал.

— Как долго меня тут будут держать?

— Без понятия. Я не спрашивал.

— Я виделась с твоей мамой, но она только и сказала нам, что дать тебе отдохнуть. А ещё она позвонила мне вчера поздно вечером и сообщила, что ты вышел на улицу и не ещё вернулся. Скажи мне кто, что ты — именно ты! — будешь шататься где-то всю ночь и упадёшь на рельсы как раз перед прибытием первого поезда, я бы не поверила.

— Юто, ты же не… пытался оставить этот мир, правда?

— …Я правда не помню, — покачал я головой.

Это была полуправда, полуложь. Воспоминания о прошлой ночи всё ещё оставались расплывчатыми, но я был уверен, что когда я шагнул под поезд, я подумал, что мир без меня станет безупречным.

Но несмотря на это я выжил.

Нацуки, возможно, ошибочно принимая моё движение головой за намёк на то, что мне больно, спросила:

— Может, нам сейчас лучше уйти?

— Нет, всё нормально. На самом деле мне хочется, чтобы ты осталась, Нацуки. И конечно ты, Шу.

Нацуки расплылась в улыбке, впервые с тех пор, как оказалась в больнице. Эта улыбка пробудило чувство умиротворения в глубине моей души.

— Я рада, что ты помнишь хотя бы нас.

— Естественно помню.

— Твоя мать сказала, что у тебя вроде как спутались воспоминания, поэтому мы с Нацуки немного поговорили на эту тему, — Шу и Нацуки обменялись взглядами. — Мы волновались, что ты нас забыл, поэтому мы хотели удостовериться, что ты помнишь хотя бы наши имена.

Вот оно что. Сначала их замешательство меня озадачило, но в самом деле, я — человек, который никогда не шатался по улице поздно ночью, — где-то бродил вплоть до самого утра и почти попал под колёса поезда. Закономерно, что они переживали.

— Итак, я снял с себя подозрения?

— Мгм.

— Ага, я рада, что ты в порядке.

А потом мы принялись набивать животы пирожными.

Вот оно, истинное счастье: сидеть шумной и жизнерадостной компанией, поддавшись ощущению, что мы будем вместе вечно и отбросив переживания о том, кто к кому липнет, кто кому нравится и кто кому противен.

В этом плане текущее положение дел меня полностью устраивало.

— Я просто проверю твоё самочувствие.

Я уже было приготовился к приходу Маки… однако это был обычный врач. На нём, как и на ней, был белый халат, но, в отличие от неё, этот выглядел авторитетно.

Он задал пару вопросов о моём самочувствии и осмотрел руки и голову. Кажется, всё было более-менее в порядке.

Я лёг на спину и закрыл глаза.

И что мне теперь делать? Даже если я сброшу ещё раз и вернусь на платформу, с которой я прыгнул под поезд, не привнеся кардинальных изменений, всё останется как есть. Это я понял по предыдущим сбросам.

Мир стал бы идеальным, если бы я исчез, но я даже с этим не могу справиться.

Я услышал, как открылась дверь, и открыл глаза. Как и ожидалось, мир стал монохромным.

— Какого хрена ты теперь медсестра?!

Вместо докторского халата на Маки была сорочка медсестры.

— Я подумала, что было бы неплохо иногда менять стиль. Хорошо выглядит? Что лучше: образ доктора или медсестры?

— Слушай, я не могу просто делать вид, что мне пофиг! Я не из тех, кто по такому тащится! — повысил я голос.

На меня столько всего навалилось, а она ходит прохлаждается с таким видом, будто всё это — одна большая игра. «Она просто заталкивает меня в этот монохромный мир, чтобы получить удовольствие, надоедая мне», — подумал я, медленно выдыхая.

— Я просто хотела немножко это поносить… не смотри на меня так.

Она на пару мгновений надулась, но осознала, что, да, она зашла слишком далеко, и повернулась ко мне, устремляя на меня жалостливый щенячий взгляд.

Я тоже знал, что обижаться и беситься — это слишком по-детски, поэтому буркнул:

— Прости. Что накричал.

После этих слов хмурое лицо Маки сразу просветлело, будто где-то нажали переключатель:

— И ты меня прости, Юто. Я не знала, что образ доктора нравится тебе больше, чем медсестры. В следующий раз я буду доктором!

Она всё превратно поняла, но попытаться ей объяснить — та ещё запара, поэтому я просто сделал вид, что пропустил это мимо ушей.

— Твои друзья приходили тебя проведать, да?

— Ага. Они мне очень близки. Я хочу, чтобы они всегда были рядом, как сейчас.

Ох. Как сейчас. «Сейчас», в котором Нацуки по-прежнему будет любить Шу, не в силах рассказать ему о своих чувствах, а её болезнь продолжит прогрессировать. Я же буду беспомощно торчать тут.

Вот реальность, в которой я оказался. В этом пока не сброшенном мире не разрешилось ни одной моей проблемы. Без кнопки я ничего не смогу, и если ошибусь, то уже не сумею вернуться на правильный путь без сброса.

Но если постараюсь, то, хм… то я… что? Чего я добьюсь, если буду стараться?

— Маки, раз уж ты бог, можешь вылечить болезнь Нацуки?

— А она пожелала, чтобы это произошло? Даже если и пожелала, я никогда её в глаза не видела, поэтому не обязана исполнять её желания. К тому же, мир, в котором мы сейчас разговариваем, никто не сможет увидеть и тем более попасть в него.

Я не мог представить, что происходило в голове Маки, когда она так запросто дала мне столь жестокий ответ.

Как бог, она не должна руководствоваться эмоциями, и тем не менее сидит тут, дурачится и обижается. Так как она может быть так равнодушна к тяжёлому положению Нацуки?

— …Слушай, Маки, в этом мире у многих есть желания. И что, ты просто стоишь и безмолвно смотришь на них?

— Ну, некоторым судьба благоволит, и я прихожу.

— То есть, счастье могут получить только те, кто выиграл в эту жизненную лотерею?

— Типа того.

Да она вообще бог? Нет, погодите-ка, она никогда и не утверждала, что она бог. Но кем ещё может быть существо, порождённое человеческими чувствами, чтобы исполнять желания, если не богом?

Даже если она не бог, — а скажем, например, наоборот дьявол, — она всё равно исполнила одно из моих желаний, что, с моей точки зрения, превозносит её над любыми другими богами, которым я кидал монетки в ящики для подношений, но которые ничего не сделали для меня. Если бы Маки встретилась с Нацуки, она бы исполнила её желание? А если Нацуки предложит ей немного денег для храма и попросит Маки об одолжении? А если она помолится ей? Позвонит в храмовый колокол? Где вообще живёт Маки? Где её храм? Ох, может, я могу привести Нацуки в монохромный мир… ладно, скорее всего нет, но может, можно познакомить их друг с другом и попросить Нацуки загадать желание. Ух… Я не могу даже оценить вероятность успеха. Мой мозг просто отказывался работать!..

— Юто, у тебя голова болит?

Еле-еле преодолевая бурю внутри, я обвил руками голову.

— Разве доктор не говорил, что всё вроде в порядке?.. Гиппокамп, то есть.

— Так то оно так, но это только на первый взгляд. Если всмотреться тщательнее, с душой, то сомнений в том, что твой гиппокамп повреждён, не останется.

— Но результаты МРТ показали…

— Просто предупреждаю. Твой гиппокамп на грани разрушения. Ты можешь и дальше использовать кнопку, но если продолжишь сбрасывать, то никогда больше не сможешь удержать что-либо в памяти и превратишься в бездушную человеческую оболочку, в куклу.

— В бездушную оболочку… в куклу?..

— Юто, как много моментов из своего прошлого ты можешь сейчас вспомнить?

— …Трудно сказать. Я вроде ничего не забываю, но когда я пытаюсь что-то вспомнить, у меня начинает болеть голова. Когда мне становится лучше, воспоминания проясняются. Я же принимаю лекарства, так что всё будет в порядке, да?

Аура беспечности вокруг Маки развеялась, и она помрачнела в лице.

— Твой мозг забывает даже то, что что-то забыл. Он начинает считать, что эти события просто не могли произойти.

Карты в её руках, казалось, были моими воспоминаниями, фрагментами прошлого, которые не находили во мне никакого отклика. Мои воспоминания о Нацуки из детства явно пропали.

— Ну да какая разница?.. — пробормотал я без намёка на уверенность.

— Юто…

— Это неважно. Если я не могу их вспомнить, мне кажется, что их и не было. Всё, что я полностью забываю, пропадает из памяти бесследно. В конце концов, если я даже не помню, что забыл их…

Это не имеет значения?

Хватит уже обсасывать то, что я теряю собственное прошлое: у меня ещё есть будущее, которое я должен сохранить. И поэтому, пускай утверждение, что я всегда поступал в прошлом верно, очевидно и общепризнанно ложно, это не означает, что я всегда ошибался.

Так или иначе, я могу принять, что что-то мне просто не по силам.

Ты хочешь золотой или серебряный топор? Счастьем какого рода ты желаешь обладать сильнее? — всё же, мне кажется, что эти вопросы не совсем идентичны по смыслу. Счастье, которое само шло в руки моему брату, мне даётся с невероятным трудом. Только и всего.

Медсестра Маки улыбалась. Ангел в белом халате*. Или всё-таки богиня в белом халате? А может, и вовсе дьявол?

| Ангел в белом халате (白衣の天使)— устоявшееся японское выражение для обозначения медсестры.

Нет, ничего из этого не подходит. Маки — это просто Маки, ни больше, ни меньше.

Маки та, кто она есть, и я просто не мог представить её другой.

Чистейшая жизнь, воплощение самой чистоты.

Может, вся суть «безупречности и непогрешимости» воплотилось в этой девушке, олицетворении идеала.

Если я прав, то в таком случае она, скорее всего, была бы самым безжалостным существом из всех.

* * *

Я вернулся в школу в конце сентября.

— С сегодняшнего дня Хашидате Юто снова будет посещать занятия в школе.

Одноклассники ответили учителю кивками. Неожиданно для себя я с непривычки им помахал.

— У нас сегодня ещё одно объявление. Сугита Нацуки?

— Да.

Нацуки встала с места.

— Слегка иронично, что я ухожу в день возвращения Юто, но я уведомляю вас, что сегодня после полудня ложусь в стационар.

Услышав это, класс погрузился в хаос.

— Извините, что не говорила об этом раньше. Я больна уже давно, и мой лечащий врач сообщил мне, что настало время для госпитализации. Поэтому я пока покину вас. Возможно, это займёт много времени, но я уверена, что вернусь.

Меня бесцеремонно впихнули в реальный мир. Да, это в самом деле произошло.

Причина болезни Нацуки оставалась неизвестной, и судьба последних трёх месяцев для неё была предрешена. Отсчитываем назад от середины июля ещё три месяца… итого, ей осталось жить один месяц.

Что с ней случится за этот месяц в больнице? Найдут ли способ её вылечить? Если да, то, может быть, она вернётся.

Одноклассники, не понимая всей серьёзности ситуации, запросто переварили её объявление, сказали: “Лады, ни пуха”, — и попрощались с ней, посмеиваясь. Только я был посвящён в правду. С первого взгляда она казалась здоровой, но я знал, что ей не так долго осталось.

Вспоминая о том, что я сказал тогда Маки, я задумался, пройдёт ли этот месяц так же, как и обычно.

Нацуки ушла рано, до полудня.

А после школы ко мне подошёл Шу и спросил:

— Пойдёшь проведать Нацуки?

— ...Ага.

Пока автобус вёз нас в больницу, Шу молча стоял и смотрел на улицу. Я тоже наблюдал за проносившимся мимо пейзажем. Мы никогда не отличались особой разговорчивостью, обычно понимая друг друга без слов. Но сегодня даже эта связь… словно таяла.

Мы спросили в регистратуре номер комнаты Нацуки и направились в стационар отделения внутренних болезней. У неё была отдельная палата.

Она дружелюбно поздоровалась с нами, широко улыбаясь.

— Это смешно, — вставил Шу. — Нацуки, ты что-то от нас скрываешь? Сначала твоя внезапная госпитализация, а теперь ты лежишь одна в палате и при этом ведёшь себя так, будто с тобой ничего серьёзного не приключилось? Не стыкуется это…

— Ой, да ладно тебе, какая разница…

Её уклончивый лепет только сильнее его раздосадовал.

— Нет никаких сомнений в том, что ты больна, но я хочу знать, почему ты нам не рассказала? Разве мы не друзья?

— ...Друзья. Ты прав, мы друзья, да, — голос Нацуки слегка поник.

— Так раз мы друзья и всё такое, разве ты не должна нам доверять?

— Ну, Юто знал.

Их разговор внезапно переключился на меня, и я засуетился.

— В смысле?

— Ох, ну, понимаешь… тогда, когда я ходил в больницу, я наткнулся на неё и, в общем, так и узнал.

Я предпочёл не раскрывать детали её болезни.

— То есть я один не знал. Так что у тебя нашли?

— Мы не знаем.

— Так, погодите! Что вы всё это время вытворяли за моей спиной?

Нет, это не то, о чём ты подумал, правда.

Я узнал о болезни Нацуки чисто случайно, и она держала её в тайне от кого только могла. Думаю, скрыть её от Шу она старалась особенно рьяно.

Дело ведь в том, что она скоро умрёт, да? За какой-то месяц. Разве такое легко можно раскрыть другим людям, пусть даже близким друзьям? Более того, Шу для Нацуки имел особое значение.

— Ты не знаешь всего, поэтому не болтай первое, что тебе в голову взбредёт.

— Ага, только вот я не знаю как раз по причине того, что ты не удосужилась мне об этом рассказать.

— Как будто я могла рассказать тебе подобное! Прочь из моей палаты!

— Да пожалуйста!

И Шу вышел. Я взглянул на Нацуки, совершенно растерявшуюся, покинутую и прикованную к кровати.

— Нацуки, мне жаль.

— За что ты извиняешься?

Я не мог ей ответить. Я знал, что достаточно исчезнуть только мне, чтобы мир стал идеальным, но я не мог ей этого сказать.

Я не хотел, чтобы наша дружба разрушилась вот так. Я просто хотел, чтобы Нацуки, Шу и я оставались друзьями. Но мы были на пределе.

Чем больше я об этом думал, тем меньше мог извлечь.

Мы просидели в тишине больше десяти минут. Кто-то постучал в дверь, и Нацуки разрешила войти. Это был доктор Какитагава.

— Сегодня я привёл кое-кого, кому хотел бы тебя представить, Сугита.

Позади доктора встал высокий мужчина. В чёрном пиджке и чёрном галстуке, волосы тщательно зачёсаны назад, подчёркивая пронзительный взгляд…

— Знакомься, Хашидате Тайши.

— Тайши!

— А ты бодрячком, Юто. Не знал, что ты будешь здесь.

— Начиная с сегодняшнего дня Хашидате будет моим ассистентом. Он будет содействовать в поиске лечения для болезни Сугиты.

Мой брат здесь! Если кто-то и может вылечить Нацуки, то точно он!

Несмотря на то что мы не виделись долгие годы, от него по-прежнему сквозило уверенностью, и это возродило во мне надежду.

Я вышел с братом на крышу. В прошлый раз я был там с доктором Какитагавой.

Наверху было жарко, но я ощущал невероятную свежесть.

— Тайши, ты же сможешь её вылечить, да?

— Сколько тебе рассказал доктор Какитагава?

Я рассказал всё, что знал о болезни Нацуки: о том, что у неё есть опухоль, которая может повредить её дыхательную и пищеварительную системы, о том, что есть другие люди с тем же заболеванием, и о том, что лечение ещё не найдено — как только смог.

— Первая смерть от этой болезни была зарегистрирована вчера.

— Смерть? Ты имеешь в виду…

— Число пациентов растёт. У них не наблюдается явных симптомов, поэтому мы диагностируем заболевание слишком поздно. Тому, что умер вчера, было тридцать. Простой офисный работник. С виду он был абсолютно здоров, даже и не задумывался о походе в больницу. В итоге дома он закашлялся кровью и был доставлен сюда на скорой, но по прибытии был уже мёртв. Признаки болезни были обнаружены только после вскрытия трупа. В ближайшем будущем пациентов будет только больше. Досадно, что она смертельна.

— Нет… Доктор Какитагава сказал, что найдёт лечение.

— Поиск всё ещё продолжается, и у нас есть общее представление об этой болезни. Но лечения нет. Мы можем замедлить её развитие путём симптоматического лечения, но это всё, что мы сейчас можем.

— Но ты здесь, чтобы помочь найти лекарство, верно?

— Да. Но так как я пока даже не дипломированный врач, лечение находится вне моей юрисдикции. Максимум, что я могу сделать — помогать с обследованием пациентов. Юто я буду делать всё возможное, наблюдая за Сугитой Нацуки и остальными, чтобы найти ключ к разгадке. Я напишу отчёт и проанализирую данные. Такова моя роль.

— Х-хорошо. Я понял.

Как я уже упоминал, мой брат был всего лишь студентом-второкурсником. То, что доктор Какитагава попросил его о помощи, показывало уровень его доверия к способностям моего брата. Одного только этого достаточно, чтобы сказать, что мой брат невероятен.

Всё будет хорошо. Всё образуется, потому что теперь здесь Тайши.

По телу прокатилась волна облегчения.

Напоследок перед тем, как мы разошлись, я задал ему вопрос, который хотел задать уже давно, но не выпадало возможности.

— Слушай, Тайши.

— Что?

— Почему ты решил поступить в университет?

Он самодовольно усмехнулся и ответил:

— Я хотел создать идеальный мир.

Восхитительно. Мой брат всё такой же точный и безупречный.

Тем же днём Тайши довёз меня домой на своей машине. Не знаю, когда он успел обзавестись правами и собственным автомобилем. Это был голубой спорткар, подержанный, купленный по дешёвке у старшекурсника. Пока он расслабленно следил за дорогой я думал о том, что он остаётся крут даже в самых простых проявлениях человеческой жизни.

* * *

...Что такое?

Почему мне так горько, чёрт побери?

Я думал, что нуждался только в том, чтобы Нацуки была счастлива. Чтобы был счастлив Шу.

Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт.

Я почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы.

* * *

Обследования Нацуки продолжались. Она практически ежедневно сдавала кровь, и ей через капельницу внутривенно вводили антибиотики.

— Я вынуждена делать всё это, несмотря на то что я чувствую себя совершенно здоровой. Интересно, можно ли мне отказаться от этого?

— Не мели чепухи.

Поскольку я не был занят в клубах, я проведывал Нацуки в больнице практически ежедневно. Она казалась мне вполне здоровой, но я не мог не заметить, как она худеет на глазах. Нет, не совсем так: я заставлял себя замечать.

С того дня Шу ни разу не пришёл к Нацуки.

— У меня мышцы обмякли от постоянного сна. С другой стороны, я, можно сказать, на диете, но всё равно чувствую себя так, будто превращаюсь в жидкость. Гляди, мои икры теперь такие дряблые.

— Не высовывай из-под одеяла свои голые ноги при мне.

— А, смутился? У тебя не должны возникать пошлые мысли о ногах больного человека.

—Нет, я…

— Всё таки подумал о чём-то пошлом?

— Ох, ну типа…

— Ну и славно.

После этого неловкого поворота в разговоре я никак не мог перескочить на другую тему. И в этом была виновата Нацуки.

Вдруг она тихо заметила:

— Знаешь, а я ведь слабею с каждым днём. Внешне это почему-то не отражается, но доктора говорят, что мои силы резко убывают.

— Ну, всё-таки, у тебя опухоль. А они не могут провести операцию?

— Я спрашивала… но они ответили нет. Это не просто опухоль, а скорее целая россыпь точечных образований по всему телу, поэтому нельзя просто взять и вырезать её.

— Даже так, они, по крайней мере, могли бы!..

— Это было моё решение. Если я и умру, то лучше без шрамов.

— Ты не должна так говорить.

— ...Может, ты и прав.

Возможно, её желание оставить своё тело нетронутым было связано с Шу. Может, и жестоко говорить это тому, кто однажды ей признался в любви, но с другой стороны, ведь я был единственным, кому она могла прямо рассказывать о своей болезни.

Я принял её слова молча, медленно переварил их и не стал говорить ничего больше. Потом, может, они и будут отдаваться болью в животе, но раз такова моя роль, то пусть так и будет.

Я заметил, как со скрипом открывается дверь в палату. Внутрь заглянула маленькая девочка, и посмотрела на нас с любопытством.

— Входи, Серина, — пригласила Нацуки, и в дверях предстала девочка в пижаме, класса эдак третьего.

— Он твой парень? — спросила она.

— Не-а.

Больно. Зато честно.

— Она тоже пациентка? — спросил я.

— Да, у неё та же болезнь. Она из тех ребятишек, которых я спасла тогда во время пожара на станции.

— Угу! Нацуки мой герой! Она супер клёвая! Она пришла и сделала — пшшшшш!!! — той дымящей штукой!

— Дымящей штукой? А, огнетушителем.

— Она была прям супер-пупер классной!

— Ага, ну, я тогда слегка переволновалась.

Пламя могло выйти из-под контроля, поэтому неудивительно, что Нацуки превзошла саму себя. И то, что она стала героиней для этого ребёнка.

— Не ожидал меньшего, — пробубнил я вполголоса, но Нацуки меня услышала.

— Что?

— Разве ты не хотела стать супергероем? Думаю, ты сейчас на него похожа.

— Н-нет, постой, я никогда такого не говорила, я же не мальчишка.

— Ох, ну да.

— Нацуки и так мой герой!

Перед беспредельным энтузиазмом Серины Нацуки ничего не оставалось, кроме как тепло улыбаться и кивать в знак согласия.

Наступил октябрь, и силы Нацуки стали стремительно увядать. Количество причудливых аппаратов в её палате медленно росло. Нацуки постоянно находилась как минимум на двух капельницах.

По правде говоря, это наводило на меня ужас.

Перед госпитализацией она была образцом здоровья, и я думал, что в больнице она постепенно излечится. Сейчас эта мысль казалась просто надуманным заблуждением, а состояние Нацуки ухудшалось день ото дня.

В отделение прибывало всё больше и больше людей с тем же заболеванием.

Выглядело так, будто в этой больнице по некой причине собирают всех людей с болезнью, как у Нацуки.

Вторым погиб престарелый человек 82-ух лет от роду, а третьей жертвой стал даже не человек, а домашний пудель.

Столь внезапная вспышка вынудила вовлечённых людей официально заявить об этом загадочном заболевании посредством проведения пресс-конференции с доцентом Какитагавой. Мы с Нацуки смотрели её по телевизору из больничной палаты.

— На данный момент мы ведём по этому поводу дискуссию с Министерством здравоохранения и Министерством труда и социальной защиты. Кроме того, мы уже выделили вирус, вызывающий заболевание. Его инфекционный потенциал относительно низок, и мы установили, что он не передаётся воздушно-капельным путём. Обнаружены случаи, когда передача осуществлялась посредством прямого контакта, но они составляют меньшинство. На данный момент в больнице содержится 24 заболевших. Двое скончались. Риск инфицирования не зависит от пола и возраста. Мы сотрудничаем с Управлением полиции в попытке определить источник болезни, но сейчас наш главный приоритет — это поиск методов лечения.

— Господин Какитагава, я слышал, что вы являетесь специалистом по биотехнологии и работаете сейчас в университете Коуга. Допускаете ли вы использование биотехнологий в лечении?

— Если мы сможем применить биотехнологии чтобы выявить больше деталей, то, уверен, это позволит нам работать с имеющимся оборудованием производительнее. Шансы малы, но мы всё ещё рассматриваем эту возможность.

— Вы заметили, что инфицированных не так уж много. Посредством чего передаётся заболевание?

— Никаких сомнений в том, что его заразность крайне мала. Путём изменения условий окружающей среды и температуры мы можем изменить её инфекционный потенциал, но только в большую сторону. Позорно признавать, но это вся информация, которой мы на данный момент обладаем.

Доктор Какитагава с телевизионного экрана производил впечатление настоящего врача, заслуживающего доверия, который изо всех сил ведёт борьбу с неизлечимой болезнью. Это было частично связано с упоминанием о низком риске заражения, а также с тем, что целью передачи было уменьшение паники. Доктор был хорош в этом.

Нацуки сидела неподвижно, прикованная к экрану. Она не произнесла ни слова.

И тогда я услышал грохот в корридоре. Знакомая пижама за распахнувшейся дверью. На полу лежала та девочка.

— Серина!

— Нацуки, зови медсестру!

— Хорошо!

Приподняв малышку, чтобы облегчить ей дыхание, я заметил кровь на своей ладони. Все мои руки были в крови.

Она надрывно закашлялась у меня на руках, и я успокаивающе погладил её по спине. Она выхаркала много крови вперемешку с мокротой и желудочным соком.

Серина продолжала кашлять. Вся кровать была перепачкана в крови.

— Не-ет!!! — отрезвил меня крик Нацуки.

Девочка всё ещё лежала у меня на руках со следами крови вокруг губ. В палату ворвались врач и медсестра и вытолкали нас оттуда.

Я никак не мог избавиться от ощущения, что мои руки покрыты кровью.

Я сел на складной стул в палате Нацуки. Она грохнулась на койку вниз лицом, всхлипывая. Я не мог найти слов, чтобы её успокоить. Мне самому требовались все силы, чтобы держать себя в руках.

Нацуки, уткнувшись в подушку, плакала на кровати. Кажется, она ещё долго не перестанет.

От одной только мысли о Нацуки в том же ужасном положении у меня сжималось сердце. Это было то самое? Так это и кончится? Её последние минуты будут наполнены болью и кровавым кашлем? Почему всё должно быть так?

— …Я хочу умереть, — пробурчала Нацуки охрипшим от слёз голосом. — Я лучше наглотаюсь таблеток, чем умру вот так.

— Не говори так. Доктор Какитагава и Тайши сделают для тебя лекарство несмотря ни на что.

— А что если я умру прежде, чем они отыщут хоть что-нибудь? Мне страшно. Я хочу уже покончить с этим.

Нет. Это неправильно. Я знал, что она ошибается, но что я мог сказать ей в такой момент?

— Вот как... Скажи, Нацуки, ты помнишь, что произошло в начальной школе? С второклассником, с которым мы играли в парке?

— …Да, — ответила она, не отрывая лицо от кровати.

— Ты всем телом накинулась на того мужика, чтобы защитить меня и Такеру, того второклассника. Это тогда восхитило меня до глубины души. Я хотел стать таким же, как ты. Та сильная Нацуки, которую я знал, может найти в себе силы жить дальше.

— Юто, мне жаль, но… тебе не понравится то, что я сейчас скажу, — перебила меня Нацуки.

Я подался вперёд на своём стуле, надеясь уловить каждое приглушённое слово, срывающееся с её губ.

— Ты не помнишь, что случилось потом?

— А?

— Потом того второклассника, Такеру, избил его настоящий отец. Такеру пытался забрать дядя, старший брат отца, который хотел его спасти. Но мы ему помешали… и в конце концов, Такеру увёз папа.

— Да не может такого быть.

Я не помню ничего подобного, ни намёка на то, что это вообще происходило.

— Неделей позже Такеру забрали органы опеки, чтобы обеспечить его безопасность, и это вылилось в большой скандал…

— …Я не знал.

И я действительно не знал. Я ничего не мог вспомнить.

А почему не мог?

— Я не хочу ворошить неприятные воспоминания вроде этого. Подсознательно я всегда спрашивала себя: «Почему я не смогла спасти Такеру тогда?» Тогда я никак бы не смогла узнать, что произойдёт потом, и поэтому не могла в точности предсказать последствия своих действий...

Я молча сидел и слушал.

— Возвращаться к этой теме после стольких лет так больно. Больно просто от того, что я сижу здесь с тобой и вспоминаю о том времени.

Нет! Я хотел только… идеально… нет!

Я больше не думал о себе. Я хотел только, чтобы Нацуки жила счастливо. Только это мне и было нужно.

Но сейчас я никчёмен. Я даже не могу её нормально успокоить…

Через пару дней я убедил Шу зайти к Нацуки в больницу. Однако, когда мы пришли, на её двери нас встретила табличка «Посторонним вход воспрещён». Мы сели в комнате ожидания и стали играть в телефонах, чтобы убить время. Эта табличка отдавала чем-то нехорошим, но я не мог осмелиться выразить свои догадки вслух.

Спустя примерно час к нам обратилась медсестра:

— Её состояние стабилизировалось, поэтому доктор разрешил вам поговорить с ней, но только недолго.

Когда я вошёл в палату, первым делом мне в глаза бросились агрегаты, чьё количество в очередной раз возросло, и трубки, подведённые от них к Нацуки.

Она лежала на койке и размеренно дышала.

— Сейчас она в порядке. Вы можете посидеть у её постели, — дружелюбно сказала медсестра.

Глаза Нацуки были открыты только наполовину. Она смотрела в потолок, но её взгляд тут же переметнулся на нас, стоило нам приблизиться. Она шевельнула губами и прохрипела с придыханием:

— Так больно… почему мне так горько?..

Те же слова. Слова, что она выплеснула мне, когда я создал тысячи временных петель, чтобы не позволить ей сблизиться с Шу.

Я сжал руки в кулаки. Не в силах взглянуть ей прямо в лицо, я посмотрел чуть выше неё.

Что же я творю? Ничего ведь не меняется. Я ничего не делаю, только праздно стою рядом и смотрю.

Я должен хотя бы оградить Нацуки от этой боли.

— Шу, — слова стояли поперёк горла и не хотели выходить. — Я знаю, что Нацуки призналась тебе. И я знаю, ты ответил, что хочешь, чтобы мы остались вместе втроём. Поэтому, Шу…

— Что?

— Я хочу, чтобы ты ответил на чувства Нацуки.

— Но я хочу, чтобы мы втроём…

— Нет! Это разные вещи! Я пустое место! Ты единственный, кто ей нужен, Шу. Ты хочешь просто наблюдать за тем, как она борется со своими чувствами к тебе и постепенно… покидает нас? Она ведь важна для тебя, верно? Я знаю, что важна. Поэтому, Шу… Я хочу, чтобы ты принял её чувства.

— …Ты согласен на это, Юто?

— Я хочу, чтобы ты это сделал. Пожалуйста.

Шу осторожно взял руку Нацуки, ту, к которой не крепились капельницы. Она сжала его ладонь в ответ.

— Шу… Наверное, у меня до сих пор остались чувства к тебе.

Он ответил, не отрываясь взглядом от её лица:

— ...У меня тоже. Я наконец-то признал это… ты мне нравишься. Очень.

«Всё хорошо, я с этим справлюсь», — убеждал я себя.

Я вышел из палаты, стараясь не издать ни звука.

Нацуки и Шу любят друг друга, а я просто паразитировал на их любви. Мы всё ещё друзья, но прежним путём больше идти нельзя.

Я не возражаю. Вот он — ответ, который я всё это время искал.

В тот день, когда я привёл Шу к Нацуки, я показался в её палате только в самом начале, а всё остальное время провёл один в комнате ожидания. Я хотел дать им побыть наедине.

Я не знаю, что они говорили и делали всё это время. Эти минуты, сокрытые от моих глаз, я оставил Нацуки, чтобы она смогла насладиться теми крохами времени, что у неё осталось, и стать как можно счастливее.

Я сидел на дивана в комнате ожидания и копался в телефоне.

...Что такое?

Почему мне так горько, чёрт побери?

Я думал, что нуждался только в том, чтобы Нацуки была счастлива. Чтобы был счастлив Шу.

Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт.

Я почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы.

Больно. Мне так больно. Голова, глаза, горло, сердце, живот, ноги, кончики пальцев — всё изнывало от боли. Боль была такой сильной, что мне захотелось лечь прямо на диван и вырубиться.

Я прижал колени к груди и ощутил, как одежда намокает от слёз.

Они не останавливались. Я тёр глаза рукой, снова и снова, лишь бы они перестали течь. Я зажал рукой рот.

В ушах продолжало звенеть. Этот звук мешал мне мыслить трезво. Казалось, будто все мои эмоции собираются выплеснуться наружу: хотелось кричать, и всё равно, если люди посмотрят на меня, как на сумасшедшего. Хотелось кричать и биться о стены больницы.

Хотелось, чтобы кто-нибудь посмотрел на меня.

«Пожалуйста, посмотрите на меня!» — хотел вскрикнуть я.

Мне хотелось, чтобы кто-нибудь понял, увидел: каково это, когда идеал не приближается, сколько бы раз я ни сбрасывал; каково, когда не удаётся найти то, что осчастливит меня самого, — хотелось, чтобы кто-нибудь понял мою боль.

Слушайте меня. Смотрите на меня. Поймите меня.

Это был просто мой эгоизм, истерика маленького мальчика внутри моей головы.

И всё равно мне горько. Что бы я ни делал, всё равно чувствовал горечь.

Помогите. Кто-нибудь, спасите меня от этого рока.

Я просто хотел быть счастлив.

Я любил себя. Мне нравилась Нацуки — я любил её. Мне нравился Шу. Они оба мне нравились. Их счастье должно было стать моим спасением.

Нацуки была счастлива, Шу был счастлив. Это было моё одно единственное желание, но…

Слёзы переполняли меня, никак не могли остановиться.

И вот, время пришло.

Это произошло около полудня, в понедельник.

Мы с Шу, как обычно, сидели на уроке, когда в кабинет из коридора ворвался завуч.

— Её мать только что сообщила мне… Сугита Нацуки покинула нас.

Мы подорвались с мест прежде, чем завуч успел окончить предложение. Мы захватили сумки и вылетели из кабинета. Мы не произнесли ни слова, но оба знали, что направимся в больницу.

Автобус ехал мучительно медленно. Я видел, что Шу трясёт. Я никогда в жизни не видел его настолько встревоженным.

Мы рванулись в её палату, но обнаружили только пустую койку.

— Юто, я иду домой.

— Ладно. Вот, держи.

Я кинул ему свой кошелёк. Наших общих денег хватило бы ему на такси. Шу взял его, кивнул и убежал.

Когда он ушёл, в моей голове пронеслось, что если бы мы вызвали одно такси на двоих, стоило бы оно ровно столько же. Даже в такой ситуации я оставался идиотом.

Какой же я идиот.

Невидящими глазами я смотрел на теперь уже ничейную кровать. Простыни уже сменили, и не осталось и следа её пребывания.

Она отошла в мир иной без боли? Или умирала в муках, кашляя кровью?

Я молился, что первое.

— Ууу… гх… Нацу...ки… уааааа… На...цуки…

Я крепко прижался грудью к коленям, сдерживая всхлипы. А потом привстал, положил голову на койку и стал бить матрас кулаками.

Как я мог позволить этому произойти? Почему нацуки должна была умереть? Почему?

— …Юто, — послышался голос позади меня. Я ответил, не оборачиваясь:

— …Доктор Какитагава… Вы сказали, что спасёте Нацуки…

— Мне жаль.

— Тайши и вы… оба…

— Ты правда думаешь, что больше ничего нельзя сделать?

— …Простите?

Неуместный вопрос доктора вынудил меня поднять заплаканное лицо.

— Неужели ты ничего не можешь сделать с Хашидате?

— Вы о чём?

— …Мне кое о чём нужно с тобой поговорить. Не очень удачное время, но, пожалуйста, вытри слёзы и иди за мной на крышу.

Я равнодушно кивнул.

По крыше гулял лёгкий ветерок. Высоко надо мной простиралось ясное осеннее небо. Доктор дошёл до ограды, опоясывающей крышу, и облокотился на неё.

— Не против, если я закурю?

У меня не было сил на ответ.

— Мне всегда хочется курить, когда кто-то из пациентов умирает.

Он сложил губы в трубочку и, задрав голову, выпустил облако дыма. Несмотря на то что именно он хотел со мной что-то обсудить, говорить он особо не торопился. Постепенно я начал терять терпение. Нацуки умерла, а он просто стоит себе “в белом пальто красивый”, будто и не у дел!

— О чём вы хотели поговорить? Если вам нечего сказать, я лучше домой пойду.

Его лицо вдруг приняло выражение глубокой задумчивости, и, вздохнув, он тихо, но вполне чётко сказал:

— Это вирус… моих рук дело.

— Что?!

Я не понимал.

— Ч-что вы?..

— Вирус, убивающий сейчас людей одного за другим, был создан в моей лаборатории.

Он невозмутимо затушил сигарету в свой портсигар.

И тут, кровь ударила мне в голову, и я набросился на доктора Какитагаву.

— З-зачем вы заразили этим Нацуки? Зачем?! – выпалил я, уставясь на него.

— Мне правда очень жаль. Одними сожалениями ничего не исправить, я знаю… Но также, я знаю, что рано или поздно мне придётся взять на себя ответственность. Хотя кое о чём я всё-таки должен тебя попросить.

— Чего вам нужно?

— Пожалуйста, останови Хашидате Тайши… пожалуйста, останови своего брата.

— А?

Что он несёт?

— Причём тут он?

— Он меня провёл. Нет, он провёл всех. Я уж было хотел умыть руки, уничтожить плоды эксперимента. Но он… он… — его прорвало, словно плотину. Его голос дрогнул. — Этот вирус был создан по чистой случайности…

Я молча стоял и ждал, что он скажет дальше.

Из услышанного я могу вычленить то, что, во-первых, тот эксперимент был нацелен на создание вируса с низкой заразностью. Он нужен был только для диссертации, совершенно безвредный, и от него впоследствии избавились бы, но тогда одна из крупнейших американских фармацевтических компаний, «Данэн Фармасьютикал» подала запрос на проведение совместного исследования с лабораторией доктора Какитагавы. Стоимость гранта подкупила его лабораторию, находившуюся на грани разорения.

Вначале исследование проходило гладко. Однако оказалось, что целью «Данэн» было создание вируса с низкой заразностью, но с высоким коэффициентом летальности — более 90%. Они хотели использовать его в качестве биологического оружия для политических убийств. Однако именно низкая заразность и добавляла хлопот — для того, чтобы кого-то заразить, требовался значительный подъём температуры, и опыты показывали, что даже малейшее отклонение в условиях среды предотвращают распространение вируса даже в случае прямого контакта.

И примерно в это время в лаборатории доктора Какитагавы объявился мой брат.

Воодушевившись перспективой взять такого любезного, идеального студента под своё крыло, доктор сразу же доверился ему.

— В первый день учёбы в университете кто-то умер. Следующей же ночью я решил забрать оттуда вирус и все связанные с ним данные и разместить их в безопасном месте. Я не хотел больше в это углубляться.

— А причём тут, собственно, Тайши?..

— Я не умею водить, поэтому попросил его помочь мне перевезти его, но… он предал меня и удрал вместе с вирусом.

— Погодите-ка секундочку. Тайши никогда бы так не поступил.

— Ты можешь так думать, но из всех известных мне людей только у него была возможность это сделать. Он забрал его и сбежал, ускользнул, словно угорь.

Доктор Какитагава совершенно потерял самообладание. Он вытащил ещё одну сигарету, несмотря на то что не докурил предыдущую, и попытался её поджечь. Должно быть, ветер немного усилился, потому что ему никак не удавалось выбить искру зажигалкой. Наконец, он смог прикурить сигарету, но в его трясущихся руках она тут же потухла и теперь только едва тлела.

«Если бы Тайши предали и загнали в угол, он оставался бы спокоен даже сейчас», — подумал я.

— Помнишь пожар, который случился на станции, когда там было полно людей?

Конечно я помнил. Я был там.

— ...Это было его рук дело. Он подстроил его, чтобы заразить людей. Он превратил вокзал в герметичный контейнер и взрывами спровоцировал пожар, чтобы поднять температуру, создав оптимальные условия для распространения вируса. А потом он впустил его внутрь.

— Нет, вы оши…

— Абсолютно все заболевшие находились в тот день на этом вокзале.

— Что?..

Это имело смысл. Нацуки и Серина обе там были. Но это далеко не значит, что…

— Мы обследовали всех пострадавших в больнице. И естественно, когда обнаружилось, что причиной был этот вирус, полиция и контртеррористическое подразделение занялись поисками источника и нашли его. Я не хотел вызывать панику на пресс-конференции, поэтому умолчал об этом, но для меня ясно как день, что мы с твоим братом будем объявлены виновниками. Это неслыханно, немыслимо даже, чтобы японский студент смог в одиночку осуществить акт биотерроризма. Естественно, вина ляжет на меня.

Но…

— Но в тот день Тайши знал, что на станции буду я. Он бы ни за что не распространил там вирус. Если бы он действительно был замешан в той террористической атаке, он бы предупредил меня не идти туда.

— ...Ну тогда ты плохо знаешь своего брата.

А?.. Что он хочет этим сказать? Я плохо знаю моего брата?

«Насколько же хорошо тогда вы его знаете?!» — хотел выпалить я, прокричать ему прямо в лицо, но я сдержался.

— Хашидате Тайши, твой брат, он девиантен.

Он обратился ко мне невидящим взглядом.

— Молю тебя. Останови его. У него остались козыри в рукаве. Он всё ещё владеет вирусом. Я уже ничего не могу сделать…

Остановить его, так он сказал?

Доктор Какитагава осел: вся его могучая воля оказалась сломлена. Я опустил взгляд и глубоко задумался.

Что за бессмыслица? Полная чушь. Какую выгоду Тайши принесло бы распространение вируса? У него не было мотива.

Но если всё, что сказал доктор, — правда, тогда Нацуки подхватила болезнь в тот день на станции. Если бы я только не попросил её о встрече… нет, не только. Если я не смогу предотвратить первопричину, ход истории всё равно вернётся к тому, что происходит сейчас.

Думай. Думай упорнее.

— Но, если я снова сброшу… с другой стороны, Нацуки… — пробормотал я, покачивая головой.

Доктор Какитагава умоляюще посмотрел на меня.

Стояла ясная, солнечная погода, порывы ветра продували крышу.

Из-за всех этих сбросов мой мозг находится на грани. Неужели он правда просто откажет?

Дальше ждало только небытие. Я представлял себе пустые дни, рассыпающиеся в прах один за другим — у меня перед глазами разворачивалась моя новая жизнь. Я стану непомнящей, пассивно существующей пустой человеческой оболочкой.

Это пугало, но Нацуки… Нацуки была мертва.

Во всех моих воспоминаниях Нацуки улыбалась. Эта улыбка была обращена ко мне, к другу. Хотя я и хотел быть кем-то большим.

Я хотел, чтобы она продолжала улыбаться. Если я смогу помочь Нацуки и Шу прожить свои жизни счастливо, то и моя жизнь будет чего-то стоить.

Я уже умер в тот день, на платформе. Если я смогу отдать свою жизнь, чтобы спасти Нацуки, то пусть будет так.

Я стиснул кулаки, глубоко вдохнул, а затем обратил лицо к небу и заорал:

— Маки!

Она услышала меня? Она вообще здесь?

— Даже если я потеряю все до единой клетки мозга, мне плевать! Я хочу сбросить ещё один раз!

Мне по боку, даже если мой мозг перестанет функционировать после этого сброса. Я использую все силы, что смогу собрать, до последней капли, чтобы перестроить свою жизнь в последний раз. Мне уже всё по боку.

Я достал кнопку сброса и поднял её над головой.

Маки, спасибо за совет. Спасибо, что дала мне эту кнопку. Я используя силу, что ты мне одолжила, силу моего желания, чтобы спасти моих любимых друзей.

Я открыл глаза и уставился прямо в небо. И пальцем нажал на кнопку.

...Сброс.

Мир покрылся рябью. На это раз он бешено заколебался взад-вперёд, картинка умножилась в несколько раз, слои стали перекрывать друг друга.

— Это последняя игра, сам знаешь, — сказала Маки. Её голос отозвался в воздухе эхом