«Эсми…»

При этой мысли его сердце радостно забилось.

«Я иду, милая. Я уже совсем рядом!»

Ахкеймиону чудился ее запах, мускусный, апельсиновый. Ему казалось, будто он чувствует ее горячее дыхание на своей щеке, ощущает, как она прижимается к его чреслам – отчаянно, безрассудно, словно в попытке потушить опасное пламя. Он словно видел, как она откидывает волосы – проблеск страстных глаз и разомкнутых губ.

«Совсем рядом!»

Тидонцы – пять рыцарей и пестрая толпа пехотинцев – проводили их по темным улицам. Вели они себя достаточно любезно, особенно с учетом обстоятельств их появления, но рыцари отказывались что-либо рассказывать, пока за них не поручится наделенный властью человек. Ахкеймион видел по пути других Людей Бивня; по большей части они выглядели так же ужасно, как и стража у ворот. Кто сидел у окон, кто полулежал, прислонившись к колоннам, но лица у всех были бледные и пустые, а глаза – невероятно яркие, будто в них горел огонь, сжигающий тела изнутри.

Ахкеймиону уже доводилось видеть подобные взгляды. На полях Эленеота, после смерти Анасуримбора Кельмомаса. В великом Трайсе, когда рухнули врата Шайнота. На равнине Менгедда, при приближении чудовищного Цурумаха. Взгляд, полный ужаса и ярости, взгляд человека, который может биться, но не в силах победить.

Взгляд Апокалипсиса.

Всякий раз, когда Ахкеймион встречался с кем-нибудь глазами, в этом обмене взглядами не было ни угрозы, ни вызова, лишь грустное понимание. Нечто – демон или безумие – заползало в черепа к тем, кто перенес непереносимое, и когда оно выглядывало из глаз человека, то могло узнать себя в других. Ахкеймион понял, что он – одно целое с этими людьми. Не только с его любимыми, но со всем Священным воинством. Он един с ними – до самой смерти.

«У нас одна судьба».

Они медленно – из-за Ксинема – прошли между двумя холмами, имен которых Ахкеймион не знал, в район, который нумайньерцы называли Чашей, – предположительно, именно там расположился Пройас со своей свитой. Они миновали лабиринт улиц и переулков, не раз проходя мимо рыцарей, требовавших у них пароль. Несмотря ни на что – на перспективу отыскать Келлхуса и Эсменет, увидеть Пройаса после стольких тяжких месяцев, – Ахкеймион поймал себя на том, что размышляет, уж не зря ли он так легкомысленно заявил под стенами Карасканда: «Я – Друз Ахкеймион, адепт Завета…»

Сколько времени прошло с тех пор, когда он в последний раз произносил эти слова вслух?

«Адепт Завета…»

А действительно ли он – адепт Завета? И если так, отчего ему делается не по себе при мысли о том, что надо связаться с Атьерсом? По всей видимости, они узнали о его похищении. У них наверняка есть осведомители, о которых самому Ахкеймиону ничего не известно – по крайней мере, в конрийском войске. Они наверняка предположили, что он мертв.

Ну так почему бы не связаться с ними? За время его пребывания в плену угроза Второго Апокалипсиса не уменьшилась. И Сны – они терзали его так же, как раньше…

«Потому, что я больше – не один из них».

Да, он свирепо оборонял Гнозис – вплоть до того, что пожертвовал Ксинемом! – но при этом отрекся от Завета. Ахкеймион вдруг осознал, что отвернулся от собратьев по школе еще до того, как Багряные Шпили похитили его. И все ради Келлхуса…

«Я собирался обучить его Гнозису».

От одной этой мысли у Ахкеймиона перехватило дух. Он вспомнил, что внутри этих стен его ждет нечто большее, чем Эсменет. Давние тайны, окружающие Майтанета. Угроза, исходящая от Консульта и его шпионов-оборотней. Обещание и загадка Анасуримбора Келлхуса. Предвестия Второго Апокалипсиса!

Но хотя по коже побежали мурашки, что-то в нем упрямилось, что-то старое и бессердечное, словно крокодил. «Да в гробу я видел эти тайны! – подумалось Ахкеймиону. – Пускай хоть весь мир вокруг летит в тартарары!» Ибо он – Друз Ахкеймион, такой же мужчина, как и все прочие, и у него есть его возлюбленная, его жена – его Эсменет. Все остальное казалось ребячеством, подобно строкам в зачитанной книге.

«Я знаю, что ты жива. Я знаю!»