В конце концов их небольшой отряд остановился перед безликими стенами какой-то усадьбы. Ахкеймион, стоя рядом с Ксинемом, наблюдал, как двое нумайньерских рыцарей спорят со стражниками, охраняющими ворота. Услышав голос друга, он повернулся в его сторону.

– Акка, – сказал Ксинем, хмуря брови в своей странной, безглазой манере. – Когда мы шли через тени…

Маршал заколебался, и на миг Ахкеймион испугался яростного потока взаимных упреков. До Иотии сама идея о том, что можно прибегнуть к колдовству, чтобы проскользнуть мимо врагов, была бы немыслима для Ксинема. И однако же он согласился, когда Ахкеймион предложил этот вариант в Джокте – согласился неохотно, но без единого слова жалобы. Может, теперь он раскаивается? Или его, как и самого Ахкеймиона, одолевают заботы?

– Я слеп, – продолжал Ксинем. – Слеп, как самый настоящий слепец, Акка! И все же я видел их… Кишаурим. Я видел, как они смотрят!

Ахкеймион поджал губы. Его встревожил страх, смешанный с надеждой, в голосе маршала.

– Ты действительно видел, – осторожно подбирая слова, ответил он, – в некотором роде… Существует много способов видеть. И все мы обладаем глазами, что никогда не прорастали сквозь кожу. Люди ошибаются, думая, что между слепотой и зрячестью нет промежутков.

– А кишаурим? – не унимался Ксинем. – Как им…

– Кишаурим – господа этого промежутка. Говорят, будто они ослепляют себя сами, чтобы лучше видеть Мир, Что Между. По мнению некоторых, именно в этом – ключ к их метафизике.

– Так, значит… – начал Ксинем со страстностью в голосе.

– Не сейчас, Ксин, – оборвал его Ахкеймион. – Как-нибудь в другой раз…

Старший из тидонских рыцарей, раздражительный тан по имени Анмергал, шел к ним от ворот усадьбы.

На ломаном, но вполне понятном шейском Анмергал сообщил, что люди Пройаса согласны принять их – вопреки здравому смыслу.

– Никто еще не пробирался в Карасканд, – пояснил он.

А потом, не дожидаясь ответа, тан неуклюже зашагал прочь, на ходу выкрикивая команды своему отряду. Из темноты появились пехотинцы, одетые как кианцы, но с Черным Орлом дома Нерсеев на щитах. Ахкеймиона с Ксинемом ввели на территорию усадьбы.

Там их встретил управитель в потрепанной – но зато черно-белой, цветов дома Пройаса – ливрее. Они прошли мимо какой-то кианки – очевидно, рабыни, – опустившейся на колени в дверном проеме, и Ахкеймион поймал себя на том, что потрясен – не ее неприкрытым страхом, а просто тем, что она – первая из фаним, кого он увидел во всем Карасканде…

Неудивительно, что город напоминает гробницу.

Они завернули за угол и оказались в передней с высоким потолком. Между двумя толстыми колоннами – судя по виду, нильнамешскими, – обнаружилась приоткрытая дверь, бронзовая с прозеленью. Управитель просунул голову в щель. Затем он отворил дверь полностью и, обеспокоенно глянув на Ксинема, жестом пригласил их войти. У Ахкеймиона скрутило внутренности, он мысленно выругался…

А потом обнаружил, что смотрит на Нерсея Пройаса.

Хоть он и был более изможденным и гораздо более худым – льняная рубаха болталась на нем, словно на вешалке, – наследный принц Конрии казался почти прежним. Копна вьющихся черных волос, которые его мать одновременно и ругала, и обожала. Аккуратно подстриженная борода. Лицо, уже не столь молодое, но сохранившее прежние очертания. Выразительный лоб. И конечно же, ясные карие глаза, теперь достаточно глубокие, чтобы вместить любую смесь страстей, сколь угодно противоречивых.

– Что такое? – спросил Ксинем. – Что происходит?

– Пройас… – сказал Ахкеймион и кашлянул, прочищая горло. – Это Пройас, Ксин.

Конрийский принц с ледяным спокойствием посмотрел на Ксинема. Он отступил на два шага от искусно украшенного стола. И, словно во сне, спросил:

– Что случилось?

Ахкеймион не ответил, оцепенев от потока неожиданных эмоций. Он почувствовал, как лицо залила краска ярости. Ксинем стоял рядом, абсолютно неподвижно.

– Говорите же, – приказал Пройас. В голосе его звенело безрассудство. – Что случилось?

– Багряные Шпили лишили его глаз, – ровным тоном произнес Ахкеймион. – Чтобы… чтобы…

Молодой принц вдруг кинулся к Ксинему и, словно безумный, стиснул его в объятиях – не щека к щеке, как принято между мужчинами, а уткнувшись, словно ребенок, лицом в грудь маршалу. Плечи его вздрагивали от рыданий. Ксинем положил ладони ему на затылок и прижался бородой к макушке.