Несколько мгновений невыносимой тишины.

– Ксин, – прохрипел Пройас. – Пожалуйста, прости меня! Прости! Умоляю!

– Ш-ш-ш… Мне достаточно почувствовать твое объятие… Услышать твой голос.

– Но, Ксин! Твои глаза! Глаза!

– Ну, будет, успокойся… Акка вылечит меня. Вот увидишь.

При этих словах Ахкеймион дернулся. Надежда, обманывающая близких, – наихудший яд.

Задохнувшись, Пройас прижался щекой к плечу маршала. Его блестящие глаза остановились на Ахкеймионе, и некоторое время они, не мигая, смотрели друг на друга.

– И ты, старый наставник, – сипло произнес молодой человек. – Сможешь ли ты найти в своем сердце прощение?

Хотя Ахкеймион отчетливо слышал эти слова, они доносились до него словно откуда-то издалека. Нет, понял он. Он не сможет простить – и не потому, что сердце его ожесточилось, а потому, что все это стерлось, изгладилось из памяти. Он видел мальчика, которого когда-то любил, – но в то же время он видел и чужака, незнакомца, мужчину, идущего ненадежными, сомнительными путями.

Истинно верующего.

Слепого фанатика.

Как ему только могло прийти в голову, будто эти люди – его братья?

Изо всех сил сохраняя каменное выражение лица, Ахкеймион сказал:

– Я более не наставник.

Пройас крепко зажмурился. Когда же он открыл глаза, его взгляд сделался непроницаемым. Какие бы невзгоды ни перенесло Священное воинство, Пройас-Судия выжил.

– Где они? – спросил Ахкеймион.

Теперь круги были очерчены куда четче. Если не считать Ксинема, его сердце принадлежало лишь Эсменет и Келлхусу. В целом мире только они имели значение.

Пройас явственно напрягся, отодвинулся от Ксинема.

– Тебе что, никто не сказал?

– Нам вообще никто ничего не говорил, – пояснил Ксинем. – Они боялись, что мы можем оказаться шпионами.

У Ахкеймиона перехватило дыхание.

– Эсменет?! – еле выдохнул он.

– Нет… Эсменет в безопасности.

Пройас провел рукой по стриженым волосам; вид у него был встревоженный и зловещий.

Где-то зашипел фитиль оплывшей свечи.

– А Келлхус? – спросил Ксинем. – С ним что?

– Вы должны понять. Много, очень много всего произошло.

Ксинем принялся шарить в воздухе рукой, словно ему нужно было прикоснуться к собеседнику.

– Что ты такое говоришь, Пройас?

– Я говорю, что Келлхус мертв.