Во всем Карасканде лишь огромный базар нес память о Степи, и даже это была всего лишь тень памяти – ровная поверхность каменной кладки, открытое пространство, окруженное фасадами с темными окнами. Между камнями брусчатки не росла трава.

«Свазонд, – сказал он тогда. – Человек, убитый тобой, ушел из мира, Серве. Он существует лишь здесь, в шраме на твоей руке. Это – знак его отсутствия, всех путей, где не пройдет его душа, всех действий, какие он не совершит. Знак тяжести, которую ты отныне несешь».

А она ответила: «Я не понимаю…»

До чего же милая глупышка. Такая невинная…

Найюр лежал рядом с животом дохлой лошади, окруженный мертвыми кианцами – жертвами разграбления города, произошедшего три недели назад.

– Я понесу тебя, – сказал он темноте.

Кажется, он никогда еще не произносил более сильной клятвы.

– У тебя не будет недостатка ни в чем, пока спина моя крепка.

Традиционные слова, которые произносит жених, когда во время свадьбы сказитель заплетает ему волосы.

Он поднес нож к горлу.

...

…Привязанный к кругу, подвешенный на суку темного дерева.

Привязанный к Серве.

Холодной и безжизненной.

Серве.

Муха проползла по ее груди, остановилась перед ноздрей, из которой не вырывалось дыхания. Он подул, поток воздуха коснулся мертвой кожи, и муха улетела. «Должен сохранить ее чистой».

Ее глаза полуприкрыты и сухи, словно папирус.

«Серве! Дыши, девочка, дыши! Я приказываю!»

«Я пойду впереди тебя. Я пойду впереди».

Привязанный к Серве, кожа к коже.

«Что я… Что? Что?»

Судорога.

«Нет… Нет! Я должен сосредоточиться. Я должен оценить…»

Немигающие глаза, глядящие на звезды.

«Нет никаких обстоятельств за пределами… никаких обстоятельств за пределами…»

Логос.

«Я – один из Обученных!»

Он чувствовал ее, от голеней до щеки, холодную, излучающую холод, проникающий до самых костей.

«Дыши! Дыши!»

Сухая… И такая неподвижная! Такая невероятно неподвижная!

«Отец, пожалуйста! Пожалуйста, сделай так, чтобы она дышала! Я… Я не могу идти дальше».

Лицо такое темное, крапчатое, как будто извлеченное из моря. Неужели она и вправду когда-то улыбалась?

«Сосредоточься! Что происходит?»

«Все в беспорядке. И они убили ее. Убили мою жену».

«Я отдал ее им».

«Что ты говоришь?»

«Я отдал ее им».

«Почему? Почему ты это сделал?»

«Ради тебя… Ради них».

Что-то капало вокруг, и он провалился в сон; холодная вода омыла кожу, покрытую синяками и ранами.

Потом пришли сновидения. Мрачные туннели, безрадостная земля.

Горный хребет, изогнувшийся на фоне ночного неба, словно бедро спящей женщины.

А на нем – два силуэта, темные по сравнению с невероятно яркими звездами.

Силуэт сидящего человека: плечи сгорблены, словно у обезьяны, ноги скрещены, словно у жреца.

И дерево, чьи ветви качаются из стороны в сторону, пронзая чашу неба.

И звезды, вращающиеся вокруг Гвоздя Небес, словно тучи, несущиеся по зимнему небу.

И Келлхус смотрел на эту фигуру, смотрел на дерево, но не мог пошевелиться. Небесный свод кружился, как будто ночь проходила за ночью, минуя день.

И фигура, обрамленная вращающимися небесами, заговорила – миллион глоток в его глотке, миллион ртов в его рту…

ЧТО ТЫ ВИДИШЬ?

Человек встал, сложив руки, словно монах, согнув ноги, словно медведь.

СКАЖИ МНЕ…

Весь мир взвыл от ужаса.

Воин-Пророк очнулся; там, где к нему прикасалась щека мертвой женщины, кожа горела.

Новые судороги.

«Отец! Что со мной происходит?»

Один приступ боли за другим. Они срывали с него лицо, превращали его в лицо чужака.

«Ты плачешь».