Клинок ножа вышел из куска плоти с влажным пщк, оставив за собой рваный, сочащийся разрез. Кровь уже не хлестала, а лишь лениво сочилась густыми, вязкими каплями, смешиваясь с желтоватой сукровицей и жиром. Мин Ю перевернул отсечённый лоскут кожи — его изнаночная сторона была покрыта тонкой паутиной подкожного жира, белесого, как заплесневевший творог, с пронизывающими его розовыми капиллярами.

— Единственные счастливые дни, верно? — с иронией произнёс Мин Ю.

— Я бы сказал… последние…

Мин Ю швырнул кусок мяса в сторону. Тот шлёпнулся о пол, отскочил, как перезрелый плод, и замер в луже собственных соков.

— Хе-хе, родственники, которых ты зарезал.

Его пальцы снова сжали нож. Засохшая кровь залепила промежутки между фалангами, склеивая их, как паста.

— По крайней мере, у меня были на то причины.

Клинок вонзился в грудную клетку, со скрежетом проскользнув между рёбер.

— Они лишили меня счастья.

Он рванул нож вниз — разрез зиял, как усмехающийся рот, обнажая рёбра, похожие на гнилые зубы.

— Их опека надо мной… этот чёртов другой город, который находился в сотнях миль от Сеула…

Мин Ю тяжело вздохнул, сжимая рукоять ножа, пока клинок с хрустом выходил из липкого куска мяса.

…

На кухне было тихо. Лишь тиканье часов на стене нарушало гнетущее молчание. Мин Ю сидел за столом, сжимая в руках чашку уже остывшего чая. Пальцы его слегка дрожали, хотя он старался этого не показывать. Напротив него сидели дядя и тётя — их лица были серьёзны, даже суровы.

Его дядя, высокий, крепкого сложения мужчина с резкими чертами лица, первым нарушил тишину.

— Мин Ю, нам нужно поговорить.

Мин Ю медленно поднял глаза. В груди что-то сжалось — будто холодная рука сжимала его сердце.

— О чём? — спросил он, хотя уже догадывался.

Его тётя, обычно добрая и мягкая, на этот раз не улыбалась. Её тонкие пальцы были переплетены на столе, ногти слегка постукивали по дереву.

— Мы решили, что тебе будет лучше, если ты переедешь жить к нам, — продолжил дядя. — Ты будешь жить с нами. Это правильное решение.

Мин Ю почувствовал, как у него сжалось горло.

— Но я не хочу уезжать! — Его голос дрогнул, и он тут же стиснул зубы, чтобы не выдать слабости.

Дядя нахмурился.

— Это не обсуждается.

— Я не могу просто бросить всё! — Мин Ю резко встал, его стул со скрипом отъехал по полу. — Мои друзья, школа… Сон Хи! Я не могу её бросить!

Имя Сон Хи прозвучало как последний аргумент, как заклинание, которое должно было остановить неизбежное.

— Ты должен думать о своём будущем, — медленно проговорил дядя, словно растягивая слова, чтобы они глубже проникли. — Здесь у тебя нет ничего. Там — возможности.

— Она важна для меня! — Мин Ю уже почти кричал, слёзы наворачивались на глаза, но он яростно моргал, заставляя их отступить.

Тётя наконец вмешалась, положив руку на плечо племянника.

— Мин Ю, мы понимаем, как тебе тяжело. Но это решение принято для твоего же блага.

Её голос был мягким, но не оставлял места для возражений.

Мин Ю отвернулся, понимая, что спорить бесполезно.

Через час они стояли у такси. Чемодан Мин Ю — один-единственный, полупустой — был заброшен в багажник.

Он не оглядывался, когда дверь дома в последний раз закрылась за ним.

Такси тронулось.

Мин Ю сидел на заднем сиденье, прижав лоб к холодному стеклу. За окном мелькали огни города, который он больше не мог назвать своим.

…

Лезвие ножа со скрежетом скользнуло между рёбер, словно разделывая тушку птицы. Хрящи захрустели, разрываясь под сталью, обнажая губчатую ткань лёгких — розовато-серую, испещрённую тонкими сосудами, которые уже не наполнялись воздухом. Мин Ю вытащил их, чувствуя, как орган тяжело обвисает в его руке, ещё тёплый, ещё хранящий последние следы жизни. Он сжал пальцы — из альвеол брызнула мутная жидкость, смешанная с кровью, оставив липкие капли на его подбородке.

— В те дни я полностью погрузился в баскетбол… тренировался изо всех сил, вкладывал всю свою агрессию и отчаяние в игру, надеясь сбежать от реальности…

Голос в его голове звучал приглушённо, словно доносился из-под слоя воды.

Мин Ю усмехнулся, отрезая кусок лёгкого и отбрасывая его в сторону.

— Ты прав, ведь играть в шахматы было уже не с кем, хех. Но ты укрепил свой талант к игре, это одно из главного.

Он провёл ножом вдоль рёбер, соскребая остатки мяса, обнажая белые, почти фарфоровые кости.

— И так прошёл целый год с тех пор…

— Что ж, получить водительские права и свидетельство о дееспособности, которое позволило тебе быть частично независимым — очень полезная вещь, чтобы после смерти родственников тебя не отправили в детдом… Значит, план убить их зрел уже тогда, верно?

— Я не зн…

— «Не знаю» опять, хе-хе. Тебе даже не нужно отвечать, я и так всё знаю, потому что я — это я.

Он резко вонзил нож в грудную клетку, оставив его торчащим между рёбрами, как флаг на завоёванной территории.

— Я. Ты. Как мы дошли до этого? Почему я всё ещё здесь? Почему ты на моём месте? Или я на твоём?

Голос задрожал, сорвался на шёпот, но Мин Ю лишь склонил голову, слушая его, как назойливую муху.

— Ты — слабая часть меня, так что просто заткнись уже и не мешай мне достигать цели.

— Я? Но как…

Не дав голосу договорить, Мин Ю достал зажигалку. Пламя вспыхнуло с тихим щелчком, озарив его лицо — бледное, измазанное кровью, с пустыми глазами, в которых не было ни раскаяния, ни страха. Он поднёс пламя к куску мяса, отрезанному от бедра. Жир затрещал, зашипел, пузырясь и чернея по краям.

В комнате повис густой, сладковатый запах, напоминающий жареный бекон, но с лёгкой, гнилостной ноткой, от которой невольно сводило желудок. Когда на куске мяса образовалась золотистая корочка, Мин Ю поднёс его ко рту. Его зубы легко вонзились в тёплую, волокнистую плоть, имевшую лёгкий металлический привкус. Он неспеша прожевал и проглотил — словно это был самый обычный ужин.

— А-а-а-А-АА…!!! — в панике закричал голос.

В ответ Мин Ю почти с ритуальной медлительностью провёл пальцами по обнажённым рёбрам жертвы, нащупав под тонкой плёнкой кожи тот самый кусочек плоти — сморщенный, синеватый сосок, отрезанный ранее. С мерзким хлюпом он шлёпнул его на свой липкий язык, почувствовав, как отвратительная, резиновая текстура прилипла к нёбу.

Затем, с наслаждением раздавливая его коренными зубами, он размолол эту склизкую массу, почувствовав, как она растекается гнилостной жижей по зубам, прежде чем протолкнуть её по пищеводу противным глотком, оставив после себя вкус старой крови и чего-то затхлого, как испорченное мясо.

— Т-ты… я-я… к-каннибал!?

Голос взвизгнул, содрогаясь от ужаса. Мин Ю же усмехнулся, вытирая губы тыльной стороной руки.

— Каннибалы — это те, кто ест себе подобных. Я же ем женщину.

— Т-ты… я… — голос дрогнул, прежде чем раствориться и исчезнуть в странном эхе.

— Теперь-то ты ушёл?

После этого остался лишь тихий шелест мух, кружащих над останками.

Мин Ю медленно склонил голову, будто под тяжестью невыносимой ноши, которая давно раздавила его душу. Холодная слеза, как последняя капля его человечности, скатилась по бледной щеке и упала на бесформенную груду мяса — липкого, тёплого, ещё пульсирующего остатками чужой жизни. На мгновение в этой кровавой лужице мелькнуло отражение — и он узнал себя. Но это был уже не он. Лицо, измазанное густой, тёмной кровью, смотрело на него пустыми, мёртвыми глазами, за которыми зияла лишь бесконечная пустота.

…

Мин Ю стоял перед зеркалом, пристально вглядываясь в своё отражение. Перед ним был шестнадцатилетний юноша с подтянутым, но крепким телосложением; его рост в 5,8 футов (178 сантиметров) выдавал подростка, почти перешагнувшего порог отрочества, но ещё не обретшего взрослой уверенности. Чёрные волосы, слегка растрёпанные и небрежно падающие вперёд, достигали почти переносицы, но не закрывали глаза и лоб, оставляя лицо открытым.

Но больше всего привлекали внимание его глаза. Угольно-чёрные, глубокие, словно бездонные, они казались совершенно пустыми — будто в них поселилась сама тьма, поглотившая все эмоции. Его взгляд был отстранённым, почти безжизненным, словно за ним не стояло ни мыслей, ни чувств. И всё же, если приглядеться, в этой пустоте можно было разглядеть слабую искру чего-то человеческого — тень боли, подавленную надежду или, быть может, последние остатки воли, ещё не до конца угасшей.

Спустя несколько минут входная дверь дома распахнулась, а затем захлопнулась с глухим стуком. Его дядя и тётя вернулись, переступив порог с привычной беспечностью. Их голоса, смех, шуршание пакетов — всё слилось в единый фоновый шум.

— Дядя, тётя… или, если хотите, мама и папа… — начал он, нарочито мягким тоном, — Душевая лейка в ванной, кажется, сломана. И я бы хотел поговорить с вами.

Его пальцы скользнули к кухонному ножу, лежавшему рядом с зеркалом. Холодный металл приятно жёг ладонь. Быстрым движением он спрятал клинок под чёрную футболку, затем неспеша натянул синие перчатки.

— Дорогой, он назвал нас родителями! — воскликнул дядя, обмениваясь счастливым взглядом с женой. — Наконец-то он признал нас сегодня, хоть так.

Его голос дрожал от умиления. Он даже не подумал взглянуть на племянника, не заметил странного блеска в его глазах.

— Я сейчас посмотрю, и мы обсудим, что не так, — сказал он Мин Ю, уже направляясь в сторону ванной.

Тётя улыбнулась, подойдя ближе.

— Мин Ю, я рада, что ты так нас назвал. Пока дядя чинит душ, мы можем поговорить. Ведь мы единственные, кто постарается тебе помочь.

Её голос звучал приторно-сладко, как всегда.

"Хе-хе, те же фальшивые нотки заботы, что сводили меня с ума годами," — промелькнуло в голове Мин Ю.

Он медленно повернулся к ней лицом. Его лицо было пустым.

— Да, мне есть что вам сказать, — ровным тоном произнёс он. — Но, думаю, мёртвых это не заинтересует.

Дверь в ванную щёлкнула с глухим щелчком.

— О чём ты говоришь?

Тётя застыла. На её лице застыло недоумение, а затем — первая тень страха.

Но было уже поздно.

Мин Ю почувствовал под футболкой холодную рукоять ножа; его пальцы с привычной уверенностью сомкнулись на ней. Лезвие, заточенное до бритвенной остроты, слегка царапнуло кожу на животе, но он даже не моргнул. В душевой всё было тихо — лишь капли воды падали с крана, разбиваясь о кафель.

— С душем всё в порядке, что случилось? — пробормотал дядя, всё ещё не подозревая, что его голос — последнее, что он услышит в этой жизни.

Он даже не успел обернуться.

Мин Ю двигался стремительно, как змея, бросающаяся на добычу. Его рука взметнулась вверх, и клинок вонзился в мягкие ткани шеи тёти. Он прошёл сквозь кожу, подкожную клетчатку, перерезал яремную вену — тёмно-багровая кровь хлынула фонтаном, заливая блузку, капая на пол. Её гортань захрипела, но звук тут же захлебнулся кровавой пеной.

— А-А-АА! Что ты делаешь?! — дядя бросился вперёд, но Мин Ю был уже рядом.

Он не ответил. Вместо этого — ещё один удар. Лезвие вошло в бок шеи, под углом, пронзив сонную артерию. Кровяной поток, под давлением, ударил в стену, оставив дугу алых брызг. Дядя захрипел, его пальцы судорожно впились в руку племянника, но тот лишь сильнее надавил, провернул нож в ране, разрывая мышцы и трахею.

— Это всё ради победы! — прошипел Мин Ю, и его голос звучал, как скрежет металла о кость.

Дядя рухнул на пол, его тело дёргалось в агонии, но сознание уже угасало. Мин Ю вытер клинок о футболку дяди и приблизился к тёте, которая, казалось, ещё задыхалась в собственной крови.