Я — Жизель. 

Я — влюблённая Жизель.

Я — женщина, переживающая лучший момент в своей жизни. 

Пусть даже впереди меня ждёт сокрушительное падение.

***

Стоило ему занять единственное свободное место в центре первого ряда, как свет в зале погас. Глядя на то, как поднимается занавес, Филипп устало вздохнул.

Похоже, в одном мать была права.

Театр мне не по душе. И дело не в отсутствии таланта у выступающих, а в личных предпочтениях.

Последние четыре дня он изображал перед камерой любовь к Миле, и теперь, оказавшись по ту сторону рампы в роли зрителя, Филипп наконец почувствовал, будто сбросил с себя тесную, чужую одежду. Чтобы вновь ощутить себя в своей тарелке, ему нужно было увидеть ту единственную, рядом с которой он мог быть самим собой.

Заиграл оркестр. Трое танцоров сменяли друг друга на фоне декораций средневековой деревушки, но взгляд Филиппа оставался безучастным до тех пор, пока не открылась дверь и на сцене не появилась его Жизель. В ту же секунду он преобразился.

У него перехватило дыхание. В женщине, которую он не видел всего несколько дней, появилось нечто чужое. Возможно, дело было в контрасте: дома она вела себя словно покорное животное, а здесь, на людях, — как человек.

Глядя на то, как она уверенно движется в своей стихии, покинув пределы его власти, он первым делом почувствовал тревогу. Эта женщина в любой момент могла перегрызть поводок и снова попытаться сбежать.

С ума сойти.

Реакция ниже пояса последовала незамедлительно, и он был вынужден скрестить ноги. И если это был чисто физиологический отклик, то машинальное поглаживание края подлокотника кончиками пальцев выдавало его волнение.

Она порхала по сцене с беззаботной улыбкой, воплощая собой саму невинность. И это вновь пробуждало в нём желание осквернить её.

Сами эти мысли доставляли ему удовольствие, чего нельзя было сказать о прикосновениях другого мужчины. Взгляд Филиппа похолодел, когда он увидел, как танцор прижимается к ней и лицом, и всем телом. К его собственности.

Он понимал, что в танце это неизбежно. Можно было бы просто запретить ей выступать, но такого желания у него не возникало.

Филиппу нравилось видеть, как она танцует.

В её движениях сохранялось благородство, даже когда она исполняла нечто откровенное. Даже когда она вульгарно трясла грудью или высоко вскидывала ноги, бесстыдно обнажая свое нутро, её жесты и выражение лица оставались невинными и элегантными.

Она умела сочетать в себе эти противоположности. И делала это на удивление естественно.

Для Филиппа Суа, несомненно, была величайшей танцовщицей, которую он когда-либо видел.

Эта аура хрупкости и надлома, которая поначалу внушала ему одно беспокойство, со временем стала для него наркотиком. Балет, контемп, пилон или стриптиз — что бы она ни танцевала, в каждом её движении сквозила обречённость.

Особенно когда она балансировала на пилоне. Стоило ей из последних сил вцепиться в шест, будто внизу разверзло пасть невидимое чудовище, готовое её поглотить, как у него пересыхало в горле.

Имя этому монстру, конечно же, Филипп.

Он привык видеть её обнаженной, поэтому образ в романтической пачке был в новинку. Теперь, когда её тело было скрыто тканью, его взгляд ещё сильнее приковывала эта сквозящая в ней ломкость — казалось, тронь её, и она рассыплется. Белизна кожи, напоминающая фарфор, и изящество тонких линий только подчёркивали её элегантность.

Его мучила жажда.

Глубокий вырез платья обнажал спину и ключицы. Среди тысячи зрителей в зале Филипп был единственным, кто, глядя на её открытую кожу, задавался вопросом: как же закреплены тейпы? Ответ он узнает через пару часов. Ведь именно ему предстояло снимать их после спектакля.

Он продолжал с жадным любопытством рассматривать это знакомое тело, как вдруг их глаза встретились. Она, сияя улыбкой, легко, точно лесная нимфа, парила в самом центре сцены.

И в то же мгновение её улыбка погасла.

Его посетило приятное чувство дежавю. Все было точно так же, как прошлым летом в театре Варны, когда они впервые встретились взглядами.

Она тут же отвела глаза. Суа попыталась вернуться в образ Жизели, но улыбка так и не появилась на её лице.

Что с ней? Неужели так разволновалась из-за моего присутствия? Или ей нездоровится? 

Она бледнела буквально на глазах.

Техника её танца заметно выросла по сравнению с прошлым летом, но вот игра, прежде безупречная, теперь никуда не годилась. Казалось, мысли её витают где-то далеко, а тело двигается чисто механически. Филипп уже перестал ждать сцену сумасшествия Жизели, которую так мечтал увидеть ещё в Варне, как вдруг…

С того мгновения, как Жизель узнала правду о своём возлюбленном, зал замер. Филипп тоже невольно затаил дыхание. В лице и движениях девушки, которые ещё недавно казались разобщенными, вдруг проявилось пугающее единство. Она играла отчаянно, на разрыв аорты.

Боль и шок наивной девушки, осознавшей, что любимый человек — обручённый аристократ, который лишь играл с ней, были столь осязаемы, что пронзили даже сердце Филиппа, которому подобные чувства были совершенно чужды.

Она металась по сцене с распущенными волосами, лишалась чувств, пыталась покончить с собой и кружилась в безумном танце. На миг могло показаться, что в объятиях возлюбленного к ней вернулась надежда, но стоило Жизели оказаться в руках человека, который её предал, как сердце её не выдержало и разорвалось от горя.

Эту сцену он видел уже столько раз, что она была знакома ему до оскомины, но Филипп всё равно не мог оторвать глаз. В момент смерти Жизели в зале даже послышались чьи-то всхлипы.

Как только занавес начал опускаться, зрители, заворожённые этой исступленной игрой, очнулись и взорвались аплодисментами, переходящими в овации. Филипп тоже встал и начал аплодировать. Сцена, которую он так ждал, оказалась даже более совершенной, чем он рассчитывал. Однако в отличие от остальных, на его лице не было и тени восторга.

Он чувствовал себя не зрителем, а главным героем.

Начался второй акт. Лес, погружённый в глубокую ночь, могила Жизели. Преданная возлюбленным, она вернулась в мир живых мстительным духом — вилисой, что по ночам заставляет мужчин танцевать до смерти.

Девушка отлично справлялась с танцем, требовавшим огромной физической выносливости. То, как она исполняла партию Жизели, завлекающей в смертельный танец того, кто погубил её саму, тоже было выше всяких похвал — не так мощно, как в сцене сумасшествия, но достаточно, чтобы зритель забыл обо всём.

Филипп уже оттеснил тревогу, поселившуюся в самом сердце, в дальний угол сознания и начал спокойно наслаждаться зрелищем, но ближе к финалу игра Суа снова разладилась. Это началось с момента, когда Жизель наперекор воле других вилис отказывается убивать своего возлюбленного изнуряющим танцем и в итоге спасает его силой своей любви.

В сцене, где Жизель, спасшая любимого мужчину и тем самым избавившая свою душу от участи вилисы, исчезает в могиле, фальшь достигла предела. Казалось, Жизель до безумия хочет убить этого человека, но, скованная сюжетом, спасает его только потому, что так велит сценарий.

Лишившийся возлюбленной мужчина остался один, погружённый в скорбь, и спектакль подошёл к концу. Овации не смолкали, а когда начались выходы на поклон, зал снова взорвался громом рукоплесканий. В тот момент, когда в финале вышла сама Жизель, Филиппу едва не заложило уши от шума.

Начало и конец были слабоваты, но кульминацию, считавшуюся душой «Жизели», балерина исполнила столь впечатляюще, что зрители остались довольны. Однако сама она принимала похвалы с таким лицом, будто её карьере настал конец.

Опять занимается самобичеванием.

Филипп вежливо ответил представителям академии, подошедшим поприветствовать его, и направился за кулисы. Он прождал её довольно долго в коридоре перед гримёркой. Он думал, что она выйдет к нему сразу после спектакля, но девушка появилась лишь тогда, когда поток уходящих танцоров почти иссяк.

Он собирался сфотографировать её, но балерина уже превратилась в обычную студентку: умытое лицо без плотного грима, в худи и легинсах вместо пачки.

Вид у неё был мрачнее тучи. Она явно считала, что провалила выступление.

На самом деле ему хотелось спросить, почему она потеряла концентрацию сразу после того, как встретилась с ним взглядом, но, видя её состояние, он решил, что сейчас не время для неприятных разговоров.

— Моя Жизель, ты была великолепна.

Он запечатлел поцелуй на её руке, стирая этим прикосновением следы другого мужчины, и протянул букет. Но девушка не приняла цветы; она накрыла его ладонь своей и, пристально глядя на него, произнесла:

— Вы сильно загорели за эти несколько дней.

Его смуглая кожа резко контрастировала с её мертвенной бледностью. Даже сильнее, чем до «командировки».

— Командировка прошла удачно? — спросила она с улыбкой. В этот миг Филипп нутром почуял: она изменилась.

Когда он предложил устроить вечером небольшой праздник на двоих, она ответила, что устала, и сразу ушла к себе. И не выходила из спальни все выходные.

Она просто лежала и не шевелилась. На вопросы, что именно и как у неё болит, она молчала. На предложение отправить её в больницу — качала головой. Жара у неё не было. Ни снаружи, ни внутри.

«Командировка прошла удачно?»

Он подозревал, что она каким-то образом узнала об истинной цели его поездки. Но проверка истории в её телефоне не выявила никаких следов новостей о помолвке или фотографий, а записи с камер наблюдения не зафиксировали ничего подозрительного.

К тому же, она беспрекословно подчинялась его желаниям. Если бы она бунтовала из-за его помолвки с другой, то отказала бы в близости или хотя бы продемонстрировала неприязнь.

Значит, она подавлена из-за того, что выступление прошло не так идеально, как ей хотелось?

Он купил для неё эту роль, чтобы сломить её, но не таким же способом. Собственно, ему должно было быть всё равно, но то, как она целыми днями смотрела в пустоту остекленевшим взглядом, превратившись в пустую оболочку, не на шутку его раздражало.

Поэтому он спросил, не хочет ли она пройтись по магазинам перед Рождеством. Он пообещал купить ей всё, что она пожелает, но девушка ответила, что ей ничего не нужно.

Поскольку она ничего не ела, он велел секретарю привезти корейскую еду из ресторана, но она даже не взглянула на свёртки. Он хотел было всё выбросить со злости, но в итоге просто запихнул в холодильник. Сама эта его реакция вызвала у него неприятный осадок.

Посмотрим, кто кого.

Девушка боролась сама с собой, но Филипп воспринимал это как борьбу с ним. С женщиной, которой до него не было никакого дела.

Когда он, вконец потеряв терпение, решил оказать ей величайшую милость и предложил: «Может, мне поцеловать тебя в губы, как ты хотела?», он почувствовал себя полным идиотом. А когда она безучастно отказалась, просто качнув головой, он окончательно убедился в этом.

Ты, ничтожество, смеешь мне отказывать? С какой стати я должен под тебя подстраиваться?

Роли поменялись. Этого нельзя было допускать.