— Ты, должно быть, думаешь, что я приехала сюда просто поглазеть на представление, — ледяным тоном произнесла Ингрид, как только они остались с Филиппом наедине в замке. — На самом деле, я приехала, потому что увидела нечто неприятное.

Несколько дней назад, приглядывая за «конурой» Филиппа, она заметила, что туда зачастил врач. Вместо того чтобы спрашивать сына (что привело бы лишь к обвинениям в шпионаже), она вызвала его секретаря и «разговорила» его. Разумеется, сделав предложение, от которого тот не смог отказаться.

Услышанное повергло её в шок. Девица, провалившая спектакль, мечется в агонии, а Филипп из-за этого места себе не находит?

Это был тревожный сигнал. Намечалась смена ролей: охотник мог превратиться в жертву. Ингрид не могла закрыть на это глаза.

— Я приехала, чтобы остановить тебя, пока ты, как новичок, не совершил глупую ошибку. Ты ведь понимаешь, о чём я.

Филипп ответил молчанием, подтверждая, что он не настолько глуп, чтобы не осознавать своих действий.

— Не заигрывайся слишком долго. Плохо, когда привязанность перерастает в привязанность сердечную. Не ровен час, приставишь свою фамилию к кличке этой собаки.

Филипп усмехнулся: 

— Жениться на женщине, которую я не люблю и которая не принесёт мне никакой пользы? Я ещё не сошёл с ума.

У всякого пренебрежения должны быть границы. Филипп изящно сменил неприятную тему: 

— Ах, впрочем, я до сих пор не уверен, что Мила принесёт мне хоть какую-то пользу.

— Тем не менее, у её отца несколько медиа-холдингов. К тому же, у Милы полно подписчиков. В наше время медиа — это власть.

Это была лишь часть правды. Бизнес Альбрехтов не нуждался в медиа-поддержке настолько, чтобы ради неё вступать в брак. Однако у другой стороны обстоятельства были иными.

Родители Милы, чьё самолюбие было уязвлено бездарностью единственной дочери, сменили тактику после её провала в модельном бизнесе. Теперь их целью было сделать её хозяйкой богатого и знатного дома.

Филипп был идеальной мишенью. Но поскольку молодые люди уже давно перешли черту, за которой невозможно видеть друг в друге объект страсти, родители решили действовать через старшее поколение. Впрочем, и эта стратегия работала слабо.

Отец Филиппа не жаловал Милу. Все его жены, от бывших до нынешней, были из мира искусства или шоу-бизнеса, но они хотя бы не были такими «безымянными», как она. Он заявлял, что не потерпит, чтобы его единственный сын женился на бесталанной и глупой женщине, а их такие же никчёмные потомки продолжали носить имя рода.

Более того, семья Юргенмайер не подходила фон Альбрехтам по статусу. С этим была согласна и Ингрид Ланге — хотя сама она была выходцем из семьи, едва дотягивающей до среднего класса. Это было до смешного лицемерно.

Но стоило отцу умереть, как позиция матери резко изменилась. До того момента она казалась равнодушной, но теперь, словно дождавшись своего часа, начала открыто склонять Филиппа к браку.

— Это пойдёт тебе на пользу. Твой отец был человеком старой закалки и многого не понимал.

Мать делала невинное лицо, но Филипп доверял не её словам, а своему чутью. У родителей Милы был на мать какой-то серьёзный компромат. Он до сих пор не мог выяснить, какой именно. А потому не мог оценить риски, которые возникли бы в случае отказа от помолвки.

В итоге Филипп решил временно показать белый флаг.

Медиа действительно могут быть полезны. Для него, не стремящегося к любви, брак — лишь деловой инструмент. То, что они с Милой знали о сексуальных девиациях друг друга, было даже удобно: договориться о «свободных отношениях» после свадьбы не составило труда. К тому же, никто не заставляет жениться один раз и на всю жизнь. Если для Милы развод станет крахом, то его ценность от этого ничуть не упадёт.

— Пора бы уже начать планировать свадьбу, — заговорила мать. Видимо, родители Милы обещали уничтожить компромат только после венчания. — Мы вроде бы договорились провести церемонию здесь. Мила хочет летом, но я думаю, как только потеплеет...

— Обсудите это между собой, — отрезал Филипп.

Он попытался уйти, пока тема не стала совсем неудобной, но мать была настойчива:

— Если не хочешь бросать ту девицу прямо сейчас, держи дистанцию. Или найди себе новую игрушку.

Филипп вышел, ничего не ответив. Проходя по коридору, он погрузился в свои мысли, но внезапно остановился, услышав голос Милы. Он доносился с лестничной площадки в конце коридора.

— Я видела по телевизору... В Корее правда едят осьминогов живьём?

Мила с кем-то беседовала. По содержанию вопроса было ясно, кто её собеседник.

— ...Осьминогов? Ах... не совсем так, их не едят целиком.

— Но их всё равно едят живыми, так?

— Да, это так.

На язвительную насмешку Милы девушка отвечала с обезоруживающей и почти раздражающей вежливостью. То, что она была так покладиста с кем-то, кроме него, вызвало у Филиппа всплеск раздражения. Он решительно направился к источнику голоса.

— Ух ты, я бы обязательно хотела на это посмотреть. И когда лучше всего ехать в Корею? 

— В любое время, когда вам будет удобно. 

— А когда у тебя свободное время? Суа, побудешь моим гидом? Я заплачу вдвое больше обычного.

Девушка, стоявшая лицом к лестнице, первой заметила Филиппа. Её глаза расширились, и только тогда Мила обернулась.

— Филипп, как насчёт того, чтобы поехать в Корею втроем — ты, я и Суа? Если не хочешь, мы можем поехать только вдвоем... 

— Я же предупреждал, — Филипп вплотную приблизился к лицу Милы и угрожающе прошипел: — Не лезь на мою территорию.

Сделав вид, что ничего не произошло, он прошёл мимо Милы и подошёл к девушке. Ему следовало бы преподать ей урок: он её единственный хозяин, и она не должна быть такой покорной с кем-либо еще. Но сейчас было не до этого. Подавив гнев, он заговорил мягким тоном:

— Что ты здесь делаешь? 

— Было душно, вот и решила осмотреться.

То, что она не заперлась в спальне даже здесь, уже обнадеживало.

— Гуляй, где хочешь. Только на улицу не выходи, там холодно. 

— Хорошо.

Филипп смотрел ей вслед, пока она спускалась по лестнице. Он ожидал, что после разговоров о любви в самолете она снова начнёт капризничать, но она была на удивление тихой. Вроде бы ничего не должно было его раздражать, но, как ни странно, это спокойствие почему-то выводило из себя.

Когда девушка скрылась из виду, он отправился на поиски Милы, которая успела куда-то сбежать.

— Что это? — угрюмо спросила она, когда он сунул ей под нос свой телефон. Мила переводила взгляд с экрана на его лицо. — И что с того?

На экране была «история», которую Мила выложила прошлой ночью на своей странице в соцсетях. На коротком видео она, одетая в вызывающе откровенный наряд, пила алкоголь в каком-то клубе. Подпись к видео — бессвязная, глупая чушь, призванная выглядеть «круто» — пестрела опечатками, явно сделанными по пьяни. На это было тошно смотреть.

— Удали. 

— Само исчезнет, когда придёт время. 

— Поддержание достойного имиджа — одно из условий нашего договора. 

— А разве в договоре был пункт «не выкладывать пьяной в соцсети видео в откровенной одежде»? Насколько я помню, нет.

Милу задело то, что он угрожал ей минуту назад, и она упёрлась из чистого упрямства, прекрасно понимая, что нарушает договоренности.

— Свои замашки контрол-фрика оставь для своей собаки. 

— Да ну? С ней мне хотя бы не нужно обсуждать необходимость вести себя скромно и элегантно.

Мила фыркнула:

— Хочешь сказать, что она больше подходит на роль дамы из высшего общества, чем я? Ну так и женись на ней. 

— Я уже начинаю подумывать, что женюсь на ком угодно, лишь бы не на тебе.

Это было предупреждение о возможном разрыве помолвки. Мила, испепеляя Филиппа взглядом, достала свой телефон, удалила историю и даже показала ему экран, чтобы он убедился. Разговор был окончен. Он собрался уходить, но она удержала его за рукав:

— Слушай, а почему ты не скажешь ей о нашей свадьбе? Всю жизнь ведь скрывать не сможешь. 

— Она еще недостаточно приручена, чтобы принять это.

К тому же, в её нынешнем состоянии рассказывать об этом было категорически нельзя.

— Ну да... — Мила согласно кивнула и пробормотала: — Если сказать, она, чего доброго, покончит с собой.

Эти слова словно щёлкнули каким-то тумблером в его голове, и мысли, прерванные во время прогулки по коридору, возобновились с новой силой.

«Не заигрывайся слишком долго».

Совет матери изменился так быстро. Ещё пару месяцев назад она говорила: «Береги новую игрушку, если не хочешь сломать её за пару дней». Теперь же это означало: «Как ни береги, ты уже сломал её безвозвратно». Филипп был вынужден признать свою ошибку: он не знал меры и не смог вовремя остановиться.

«Филипп, я люблю вас. Вы тоже... любите меня?»

Мать говорила, что когда из пасти собаки звучит слово «любовь», от неё пора избавляться. Любовь можно использовать как поводок, но проблема в том, что этот поводок неизбежно свяжет и самого хозяина. А это вызывало у него отвращение.

Однако решимости выбросить её вот так сразу у него не было.

Как можно выбросить женщину, которая так хорошо знает мои способности и с отчаянной преданностью воплощает все мои фантазии в реальность?

Как и опасалась мать, Филипп испытывал огромную привязанность к своей первой игрушке. В последнее время девушка вела себя своенравно, роли поменялись, но вместо того, чтобы поставить её на место, он сам пытался ей угодить.

Он прекрасно понимал: чем дальше это заходит, тем скорее нужно от неё избавиться. Но...

«Если сказать, она, чего доброго, покончит с собой».

Проблема заключалась в том, что в её нынешнем состоянии она вполне могла на это пойти.

Даже если не бросать её сейчас, необходимо дистанцироваться. А когда, благодаря этому отчуждению, она попытается встать на ноги самостоятельно, он просто естественно отпустит её.

Как только он пришёл к этому выводу, в голове мелькнул неожиданный вопрос.

А разве мне не будет лучше, если она покончит с собой? Мой грех будет навсегда похоронен вместе с ней.

Так почему же он тратит столько времени и сил, выбирая путь, на котором она останется жива? Это было невероятно глупо.