— Дилер фрау Юргенмайер — курд, у него нет никаких связей с восточноевропейской мафией. Но берлинский клуб, который она часто посещает, принадлежит «Красной мафии», а у них широкая сеть заведений в Польше, так что…

Филипп внимательно выслушал доклад. Рассказав о результатах слежки за Милой, которые не давали никакой ясности, детектив перешёл к следующему вопросу.

— Дилер, снабжающий вашу мать наркотиками, действительно связан с польской бандой, но у нас недостаточно данных, чтобы подтвердить их причастность к похитителям. Если вы вспомните какое-то имя, оброненное невзначай, или хотя бы название места, обязательно сообщите мне.

— Договорились.

С матерью всё было так же неопределенно. Подозрения падали на обеих, но уверенности не было ни в ком. Он пытался прощупать почву, намекнув Миле и матери, что от «одного человека» нужно избавиться, но те либо мастерски притворялись, либо действительно ничего не знали — результата не было.

Когда детектив ушёл, Филипп по очереди запер все замки на входной двери пентхауса. Их количество выросло с двух до пяти.

В гостевых апартаментах всё было устроено так же. Хотя нет, «так же» — не совсем верное определение. Ведь здесь целью была не защита от вторжения извне, а предотвращение побега изнутри.

Стоило Филиппу открыть дверь в гостевой сьют, как он недовольно поморщился. Гостиная, которую он оставлял в полумраке, теперь была залита светом.

— Я же велел не открывать шторы.

Возвращение этой женщины должно было оставаться тайной.

Окна гостиной выходили прямо на соседний пентхаус. Если Ингрид что-то заподозрила, она непременно попытается высмотреть, что происходит здесь.

Филипп прошёл мимо женщины и задёрнул плотные шторы. Только после этого он обратил внимание на её нелепый вид: она стояла, высоко подняв над собой обеими руками тяжёлый цветочный горшок.

— Стекло можно разбить и через шторы. Так осколки не полетят в тебя, и ты не поранишься.

Филипп отступил и прислонился к стене. Женщина уставилась на него ошеломлённым взглядом.

— Думала, я стану тебя отговаривать? С чего бы? Я ведь сказал, что ты вольна делать всё, что захочешь. 

— Кроме того, чтобы уйти отсюда.

— Сама всё прекрасно понимаешь, — Филипп кивнул и скрестил руки на груди. — Бей. Давай же.

По тому, как проступила линия её изящного подбородка, было ясно — она стиснула зубы. Ему всегда казалось невыносимо милым то, как это хрупкое создание пытается проявлять упрямство. Он довольно усмехнулся, и тогда она перехватила поудобнее потяжелевший горшок и двинулась к окну. Филипп молча наблюдал и лишь в тот миг, когда она снова занесла свою ношу перед самым стеклом, спросил:

— Ты уже придумала, как будешь спускаться с сорокового этажа?

— Я спрыгну.

Ха.

Ответ, в котором сквозило то ли упрямство, то ли ребячество, то ли чистое безумие, заставил его рассмеяться.

— А если разобьёшься?

— Я не говорила, что хочу жить.

М-да.

На этот раз он тяжело вздохнул. В одно мгновение Филипп оказался рядом и отобрал горшок.

— Живая или мёртвая, ты отсюда не выйдешь.

Признаться, раньше он подозревал, что история с похищением — ложь. Что она просто сбежала, а когда закончились деньги, выдумала этот предлог, чтобы вернуться, сохранив лицо.

Но за те десять дней, что она провела здесь, от его сомнений не осталось и следа. Пока его не было, она, судя по всему, испробовала все возможные способы. Замки на дверях были исцарапаны чем-то острым. Сломанный замок всегда можно заменить на новый, но её заменить было некем.

— Если оставить как есть, кожу поцарапаешь, — Филипп мягко поучал её, пока баффом аккуратно подравнивал ей ногти, обломанные в попытках вскрыть замки. — Может, перестанешь тратить силы впустую? Я ведь просто хочу тебя защитить.

— Филипп, — она позвала его по имени, стараясь придать голосу веса. 

Он коротко усмехнулся.

— Нужно называть меня «хозяин».

— Наша сделка окончена.

Филипп, до этого расслабленный, внезапно помрачнел. Его рука, на миг замершая, снова пришла в движение. Теперь он орудовал пилочкой с явной угрозой.

— А-а, больно! 

Женщина попыталась выкрутить руку и вырваться из его хватки, но Филипп её не отпустил.

— Для тебя это всего лишь сделка? А для меня нет.

— Я вам больше не нужна. И вы мне тоже не нужны!

Ты мне нужна, а я тебе, значит, нет.

— Вы же собираетесь жениться. Из-за вашей свадьбы меня чуть не продали в рабство в Восточную Европу! Пожалуйста, дайте мне жить своей жизнью, отпустите!

Женщина и сегодня, словно попугай, твердила одно и то же. Филипп не отставал.

— Ты уже забыла, на что мне пришлось пойти, чтобы укрыть преступницу? Нельзя же всё забывать, как только опасность миновала. Я и не знал, что ты настолько эгоистична и не умеешь быть благодарной. Я разочарован.

— Я расплатилась за всё своим телом.

— Это было за больничные счета.

— Тогда я продам квартиру в Корее и всё верну.

— Думаешь, всё решается деньгами? Меня разочаровывает само твоё отношение.

Филипп никак не мог смириться с тем, что все способы удержать её исчезли. Он понимал, насколько жалко выглядит, пытаясь выскрести со дна хотя бы горстку пыли, чтобы снова зажать её в кулаке, но не мог остановиться.

Он открыл кран в ванной и вымыл ей руки. Сполоснул бафф, оставил его на столешнице и вышел в комнату; женщина в это время сидела на полу в гардеробной и копалась в одном из ящиков. Это была секция с секс-игрушками.

Ей явно было не до того, чтобы предаваться с ним разврату. Филиппу стало любопытно, что она задумала, и он молча наблюдал. Покопавшись в аккуратно разложенных вещах, женщина достала одну и подняла её вверх, словно желая, чтобы он хорошенько рассмотрел. Чёрный кожаный намордник, где вместо шарика был закреплен длинный фаллоимитатор.

— Если я задохнусь и умру от этого, полиция ведь только посмеется? 

Это была угроза: покончить с собой с помощью секс-игрушки и тем самым нанести сокрушительный удар по его репутации. 

Угроза. Какая прелесть. Вот за это я и не могу тебя бросить.

— Попробуй.

Филипп подтолкнул кляп, который она ему протягивала, к её плотно сжатым губам.

— Думаешь, если ты умрешь, я тебя отпущу? Официально ты числишься пропавшей без вести, неофициально — погибшей. Тебя попросту не существует. Так что, если ты покончишь с собой здесь, никто не станет тебя искать, а я смогу держать тебя в заточении вечно, не вызывая ни малейших подозрений, — наклонился он и прошептал прямо в лицо женщине, которую уже начала бить крупная дрожь. — Я же сказал. Ты и после смерти от меня не уйдёшь.

Он выхватил кляп и отшвырнул его в сторону. Одной рукой крепко схватил за лодыжку женщину, которая от ужаса не могла даже встать и пыталась отползти назад, а другой начал шарить в ящике.

— Что же нам использовать в этот раз?

Вид этого крошечного, практически нагого тела, которое он мог раздавить одним махом и которое теперь дрожало в попытках спастись, вызывал у него вполне естественное желание: запереть и обладать. Филипп сгрёб в охапку кожаные ремни и цепи и резко дёрнул женщину на себя, пока та отчаянно пыталась высвободить ногу. Лёгкое тело проскользило по полу и оказалось у его ног; он тут же подхватил её и закинул себе на плечо.

— Нет! Пусти!

Он швырнул сопротивляющуюся женщину на середину кровати. Она беспомощно распласталась на матрасе, постанывая от головокружения. Из-под сползшей и задравшейся сорочки, которая больше ничего не скрывала, виднелась вздымающаяся нежная грудь в багровых отметинах и светлые тонкие ноги, которыми она продолжала слабо брыкаться.

Лязг.

Он уронил на край кровати то, что держал в руках.

Откуда начать и как её связать?

Пока он рисовал эту картину в уме, женщина пришла в себя. Она принялась сопротивляться, повторяя всё то же, что и последние десять дней.

— Пожалуйста, отпусти меня!

— Веди себя смирно.

— Ты же женишься. Вот и утоляй свою похоть с той женщиной!

— Моя собачка, ты что, ревнуешь?

— Не смеши! Ты мне и даром не нужен.

От её слов и сердце, и плоть Филиппа охватил гнев. Он не собирался отпускать её до тех пор, пока она снова не упадёт на колени и не станет умолять его о любви или хотя бы о его теле, как прежде.

После долгой борьбы идеально гладкие простыни превратились в скомканное месиво, а сорочка была разорвана в клочья. Он сорвал уцелевшую лямку, едва державшуюся на её плече, и отшвырнул на пол.

— Нет! Не надо.

Он осыпал её тело поцелуями, а она извивалась и даже умудрилась ударить его ногой по лицу. Стоило ему перехватить её лодыжки и стянуть их кожаным ремнем, как сопротивление ослабло, но не прекратилось совсем.

Удерживать вырывающуюся женщину и поочередно надевать на неё ремни кожаного ханесса было делом непростым, но оттого ещё более приятным. В завершение он завёл ей руки за спину и пристегнул к ремням, обхватывавшим бёдра.

Сковав её по рукам и ногам, Филипп отстранился, чтобы полюбоваться своим шедевром. Она тщетно пыталась освободиться, и её тело, белое и гладкое, словно мраморное изваяние, выгибалось, идя мягкими волнами.

— Твоё тело — это искусство.

Хотя то, что происходило у него между ног, было чистейшим беспутством.

Он грубо смял в ладонях обе молочно-белые груди и разом вобрал в рот сосок, выпирающий сквозь пальцы. Он посасывал чувствительный бугорок и ласкал его языком, заставляя женщину заходиться в отчаянном крике, будто в предсмертной агонии.

В агонии? Нет, как в самый первый раз. Когда воскресли те первые восторженные чувства, возбуждение Филиппа достигло предела.

Её сопротивление, как и в тот день, было бесконечным. Даже связанная, она извивалась всем телом, пытаясь выскользнуть из-под него. В пылу борьбы лампа слетела с тумбочки и закатилась под кровать.

Погас единственный источник света, и спальня, зашторенная плотными гардинами, погрузилась в непроглядную тьму. Тяжёлое прерывистое дыхание преследователя и жертвы смешивалось в тишине, пока короткий вскрик не сменился леденящим душу звуком цепи, обматываемой вокруг изголовья кровати.

Безмолвие, наполненное хрипами, нарушил металлический лязг расстёгиваемого ремня и ширинки. Скрип кровати вторил ритмичным звукам соприкосновения влажных тел. Стоны, сбивчивое дыхание и плач слились в единый нестройный гул.

Когда женщина под ним перестала бороться, Филипп прошептал ей на ухо:

— Верь мне. Только я смогу тебя защитить.

— Нет!

Она снова начала сопротивляться. Но это было не то сопротивление, которого он ждал.

— Из-за тебя меня продали!

Он хотел, чтобы она его боялась, но не так. Теперь она боялась не его самого. Она боялась находиться рядом с ним.

— Ты не сможешь меня защитить.

— Вот увидишь.

Я верну те времена, когда ты верила только мне.

— Я просто уничтожу всё, что тебе угрожает.

Кровать снова заскрипела, и этот звук потонул в новых рыданиях.