«Вальс влюбленных» — это не только вальс сам по себе, но и название, данное из-за того, что руки на клавишах двигаются, словно танцующие пары.

Скользя по клавишам так же плавно, как по паркету в танце, они вели руки вверх, переплетая пальцы. Когда их пальцы переплетались, Жизель ощущала то же волнение, что и при исполнении сложных па.

Пальцы Дяди начали выводить низкую мелодию, как подобает джентльмену, а Жизель подхватила её яркими, мощными аккордами. Так же, как она кружилась, держа его за руку, и подол её платья взлетал, словно крылья.

Её левая рука устремилась к нему, будто желая украсть поцелуй. Но едва она коснулась клавиш, правая рука Дяди отскочила, перепрыгнула через её пальцы и мягко опустилась перед ней.

Как же они так идеально попадали в такт?

Совершенно повторяя указания нот, их руки скользили по клавишам, и в этот момент их взгляды встретились. Удивление отразилось в глазах обоих. Они, словно собирая пазл, сплетали ноты, не отрываясь друг от друга.

Увидев улыбку Жизель, Дядя рассмеялся. А его смех заставил её улыбнуться ещё шире. И чем дольше это длилось, тем сильнее становились их улыбки.

Они больше не смотрели на клавиши — теперь играли, не отводя глаз друг от друга. Их пальцы, уже знающие каждую ноту, находили нужные аккорды сами. Ни одной ошибки, хотя, возможно, они их просто не слышали. Ведь сейчас в ушах Жизель стучало только её собственное сердце.

Но вот настал момент, когда рука Дяди должна была вернуться на место. Пойманная его взглядом, Жизель резко опустила глаза на фортепиано и почувствовала, как его твердая ладонь и длинные пальцы скользнули по её руке, прежде чем он её убрал.

Из-за этого она пропустила ноту. Дядя, не став ждать, продолжил играть, оставив её позади. Жизель поспешила догнать его.

Но, едва придя в себя, она почувствовала, как всё её внимание сконцентрировалось на ещё покалывающей коже руки. Или ей показалось, но мелодия, которая ещё недавно звучала благородно, теперь казалась густой, тягучей и соблазнительной.

А эти всё учащающиеся касания локтями — тоже воображение?

Доставшаяся языком пересохшая губа дрогнула, когда правая рука Дяди внезапно и смело устремилась к Жизель. Она рванула по клавишам, будто убегая, и её сердце забилось так сильно, будто она действительно бежала.

Задыхаясь, она пыталась попасть в ритм Дяди, и вдруг ей пришла мысль: не только вальс требовал, чтобы их тела подчинялись одному ритму.

Секс.

Было похоже, будто она занимается с ним сексом прямо на клавишах.

С этого момента изысканная мелодия пианино наложилась на первобытный, грубый ритм, засевший в голове Жизель. Резвые ноты фортепиано смешались с нарастающими стонами, с учащающимся скрипом кровати. Казалось бы, это должно было звучать диссонансом, но, к удивлению, все объединялось так естественно, будто композитор тщательно продумал эту сложную партитуру.

Особенно смущало, когда настала очередь низких нот продемонстрировать мастерство, а высокие взяли на себя аккомпанемент. Жизель почувствовала, будто мелодия Дяди взгромоздилась поверх неё. Движения её пальцев подстраивались под его темп, и мысль о том, что это не отличалось от вчерашней ночи, когда она двигала бёдрами в его ритме, заставила её лицо пылать.

Но она явно не одна об этом думала. Может, прерывистое дыхание, вырывавшееся из её пересохших губ, и учащённо вздымающаяся грудь были плодом воображения, но этот горячий взгляд, устремленный на нее, был тем же самым, что она видела в постели прошлой ночью.

Мелодия стремительно приближалась к кульминации. Теперь она отлично понимала, почему состояние наивысшего сексуального удовольствия называли именно так.

По телу Жизель разлились леденящие мурашки и жгучий трепет — совсем как вчера, перед самым пиком.

Сердце рвётся из груди. Но не из-за страстной игры. А потому что эта мелодия скоро закончится.

Самый символичный момент этого танца, где их руки должны слиться воедино, ожидал их в финале. Именно последний такт заставил сердце Жизель бешено колотиться.

Дядя всегда пропускал его. И поэтому их «Вальс влюбленных» до сих пор оставался незавершенным.

«Но вдруг в этот раз...»

Осталось всего два такта. Её сердце готово было выпрыгнуть из груди, поэтому она закусила губу и сосредоточилась, стараясь не упустить его ритм.

Наконец мелодия, сплетённая их руками, величественно завершилась, достигнув последней ноты. Но финальный аккорд ещё оставался.

Поцелуй.

Не зная, звук ли это эха или стук её собственного сердца, Жизель облизнула пересохшие губы. Рука Дяди снялась с клавиш. Куда она двинется теперь? Сердце забилось ещё чаще.

И в тот миг, когда она повернула к нему голову, его пальцы впились в её волосы, обхватив затылок. Жестко. Будто так и было написано в нотной партитуре её сердца.

Лицо Дяди склонилось к ней. Без колебаний их губы встретились. Сплелись. Сомкнулись. Это был поцелуй. Исторический момент, когда они наконец завершили «Вальс влюбленных».

Взрывной. Разве в нотах бывают такие обозначения? Жизель была уверена, что если бы её сердце было литавром, оно бы уже разорвалось.

Так она осуществила ещё одну мечту, хранимую с тринадцати лет. Она была так счастлива, что казалось, будто даже десять миссис Сандерс не выведут её из этого состояния.

— Так весело мне ещё не было.

Дядя тоже выглядел счастливым, не меньше, чем она, и от этого радость удваивалась. Он раздавил Жизель в объятиях, осыпал поцелуями, а затем ещё и шепнул ей в ухо, что любит её.

Совсем не так, как днём.

— Дядя...

— М-м?

— Вы не можете днём говорить, что любите меня, как сейчас? Когда нас никто не видит, можно же?

— Я же держал тебя за руку. И чуть не спалились.

С этим она не могла поспорить, но у неё были свои аргументы.

— Здесь слишком много глаз. Мы не можем завтра же вернуться в Ричмонд?

Это Дядя уговорил её приехать в Темплтон, а теперь сам торопил уехать.

— Ладно, как скажешь.

Но он не упрекнул её за каприз. Видно, он чувствовал то же самое.

— Уже по тому, как ты всем видом показываешь, что влюбилась по уши, ясно — нас рано или поздно раскроют.

Сердце ёкнуло. Хорошо, что он тоже беспокоился, но плохо, что причиной была она сама.

— Нас ещё не раскрыли. И не раскроют. Я просто хочу быть осторожной. Миссис Сандерс же не знала о нас.

Она старалась успокоить его, вплетая в речь даже ненужные детали, но этим только выдавала своё беспокойство. Молчаливый взгляд мужчины, казалось, видел его насквозь. И это не было ей показалось.

— Теперь я понимаю, чего ты боялась в аллее.

— Что?

— Что я тебя брошу.

Он спрашивал об этом днём, и она думала, он не догадывается. Но он всё знал. Голова Жизель побелела, будто её раздели догола. Страх вырвался наружу, и она не смогла сдержать дрожащее выражение лица.

— Жизель, ну как я могу тебя бросить?

Только тогда, когда слёзы уже готовы были хлынуть, на её лице появилась улыбка. Даже если это была ложь, она была благодарна за эти слова. Но Дядя продолжил:

— Я хочу сделать тебя своей на всю жизнь и держать рядом.

Как сделать так, чтобы ты не могла уйти. Как сделать, чтобы ты не сбежала от меня. Слава богу, он так сильно её хотел, но в его словах всё больше проскальзывало что-то пугающее, совсем на него не похожее. Мелкие волоски на её руке, которую он держал, поднялись дыбом.

— Может, поженимся?

Это было самое неожиданное, что он мог сказать.

— Что?

Жизель переспросила, решив, что ослышалась.

— Давай поженимся.

Ответ был тем же. Только в конце стояла не вопросительная, а утвердительная интонация.

— Тогда ты не сможешь ни бросить меня, ни уйти. Разве не в этом смысл брака?

Дядя должен был быть осторожнее с такими предложениями, но он выглядел счастливым, как ребёнок.

Неужели это шутка? Он же знает, что я не смогу над этим смеяться.

Когда Жизель не засмеялась, улыбка исчезла и с его лица. Его взгляд потемнел, а зрачки затряслись.

«Почему он так смотрит?»

Это не было выражением сожаления после жестокой шутки или смущения от того, что она не рассмеялась.