Часть 1

Понятие «гурман» появилось совсем недавно.

— Просыпайся, Лайнас. Мы приехали.

— …Да не сплю я.

Протяжный гудок паровоза и прикосновение маленькой ладони, тронувшей колено, разом оборвали неглубокую дремоту.

Я снял с лица газету, и перед глазами мелькнул крупный заголовок, который читал перед тем, как провалиться в сон:

«Нападение на Юго-восточную сквозную линию. Двести сорок пять жертв, предположительно дело рук контрреволюционеров».

Прошло ровно две недели с тех пор, как мы встретились с Кроникой. К счастью, второго нападения не было.

И сейчас мы прибыли в место, вероятно, наиболее далёкое от подобной опасности во всей стране.

Следуя за налегке шагавшей Кроникой, я спустился по ступенькам, держа два чемодана — за нас обоих.

Платформа столичного вокзала, укрытая куполом стальных перекрытий, кишела толпами пассажиров. Оставив без внимания носильщиков, что вились вокруг состоятельных господ, мы несколько минут простояли в очереди на выход.

Сунул компостеру надорванный билет, сдал несколько дорожных книг в окошко возврата и вышел из вокзала.

Время близилось к полудню. С залитой летним солнцем полукруглой привокзальной площади открывался, словно панорама, роскошный вид на столицу.

Рядом шагала Кроника. С восторгом, присущим деревенскому жителю, она бесхитростно указывала пальцем на высотные здания, возведённые, казалось, лишь затем, чтобы подавлять провинциалов, и тараторила:

— Ого… Всё-таки столица — это невероятный город! Смотри, Лайнас! Перед входом в тот отель — настоящий фонтан. Может, снимем номер на самом верхнем этаже?

— Не мели чушь. И прекрати так скакать — выглядишь глупо.

— А ты прекрати строить из себя взрослого — наоборот, ребёнком кажешься.

— …Цыц.

Это бывшая королевская столица, а ныне — столица Республики, Парринтон.

Эпицентр, двенадцать лет назад перевернувший в этой стране всё. Под фундаментом Новой столицы, куда Национальное собрание впустило ветер свободы, погребены обломки уничтоженных старых порядков и проклятия казнённых аристократов.

А теперь — о том, что послужило началом нашего вояжа сюда, случившегося неделей ранее.

…Мне это надоело.

Уставившись на горы кое-как сваренной картошки и бекона — сплошное сало, — Кроника устало уронила вилку, словно поднимая белый флаг.

С момента той встречи в поезде прошла примерно неделя. Мы с Кроникой взяли курс к морю и блуждали по югу. За еду и ночлег, по обыкновению, отвечали деревенские постоялые дворы, где всё побито мышами.

— Терпи. Дрянная жратва в этих краях дело не новое.

Невзирая на плодородные земли, снабжение продовольствием в четырёх южных губерниях было крайне скудным. Причина — монокультурная экономика, стремительно ускоренная революцией и требующая от арендаторов сажать лишь самые доходные табак да хлопок.

— Слушай… А сколько ещё до города, где есть железная дорога?

— Да дня четыре-пять. Не зыркай, здесь и дороги-то никудышные.

Не отнимая щеки от стола, Кроника уныло вздохнула над горой пересолёной картошки.

…Хочу поесть чего-нибудь вкусного.

Роскошь, которую здесь было желать бессмысленно. Именно поэтому наши интересы совпали.

Я и сам не горел желанием задерживаться в нищем захолустье, где даже жертв для развода приличных не сыскать.

— Ну, осталось немного потерпеть.

Пробормотал я, и левый глаз девушки уставился на меня снизу вверх. Я молча подсказал этому недоверчивому аметисту новую цель путешествия.

…И вот поэтому мы очутились в столице.

Главная и единственная прелесть большого города — множество людей и оттого недостатка в лохах нет. Широкий проспект с красно-белыми фахверковыми зданиями по бокам был полон прилично одетых джентльменов и леди.

— Сюда, Лайнас! Ну же… следуй за мной как следует!

Покачивая новеньким чёрным чемоданом со сменной одеждой, меня подгонял радостный голос.

— Наша цель — всё-таки угощение, но до обеда ещё далеко. Раз уж мы в столице… это вместо аперитива! Пойдём осмотримся.

Носы кожаных туфель, выглядывавших из-под клетчатой юбки в горошек, весело стучали по брусчатке, вторя улыбке. Белая блузка без рукавов, широкополая шляпа того же цвета; под ней переливались, растворяя в солнечных лучах серебро, длинные пряди двухцветных волос.

— Я на это не куплюсь.

Наверное, она обновила гардероб перед прибытием в столицу (за мой, разумеется, счёт), и теперь девушка в полный рост гармонировала с разгаром лета.

И я решительно не любовался её фигурой.

Не любовался, но скрепя сердце всё же взял протянутую руку.

— Пожалуйста, окажи мне услугу, Лайнас.

Если описать последующий час одним словом, то именно этим.

— …Устал.

Я наконец рухнул на скамейку на Центральной площади, и из груди сам собой вырвался вздох, устремлённый к небесам. Меня таскали по модным бутикам, отвлекали на застеклённую оранжерею, заставляли сердце колотиться, когда она с живейшим любопытством замирала перед витриной ювелирного, а после жаловались, что я медленно хожу… Хоть я по долгу службы привычен к свиданиям с дамами, эта особа утомляла меня сверх всякой меры.

Рассеянно глядя в раздражающе ясное небо над головой, я почти бездумно прикурил сигарету.

— Уже устал? …Прямо старикан.

— Отвяжись. Мне, чтоб ты знала, всего двадцать восемь.

Выдохнул я вместе с дымом. Кроника, открыв единственный правый глаз, так же посмотрела в небо, сидя рядом на лавочке.

— Если оставить в стороне твой, в общем-то, неожиданно молодой возраст, и правда чудесная погода… Ага!

Хлопнув в ладоши, девушка извлекла из чемодана одну книгу — нет, скорее дневник, о котором прежде упоминала, — и торопливо застрочила свежеочиненным пером.

Не знаю, где уж она раздобыла этот довольно толстый и добротный дневник. Судя по изношенному переплёту, им изрядно пользовались. Наверняка не раз перечитывала.

— Разве такие вещи обычно не пишут в конце дня?

— Я из тех, кто пишет, когда приходит вдохновение. Или… нет, ничего.

Оборвав фразу, она лишь продолжала водить пером. Заглянув украдкой сбоку, я увидел, что девичий дневник похож на памятку: короткие заметки были разбросаны там и сям.

Пока я смотрел, её недовольный прищуренный глаз обратился на меня.

— Предупреждаю на всякий случай: если прочитаешь без спросу, наживёшь большие неприятности.

— Я уже нажил. …Шучу. Не настолько мне скучно, чтобы интересоваться любовной лирикой для твоего возраста.

Выдыхая дым с сигаретным вздохом, я вдруг заметил кое-что на краю поля зрения, за кончиком тлеющего уголька.

Не успев даже охнуть, я понял, что сидящая рядом Кроника тоже это увидела.

— Лайнас… То самое…

Я колебался, как это назвать, но просто произнёс факт.

— Гильотина. Оставлена как монумент — в революцию ею отсекали головы аристократам.

Несколько рядов проржавевших от крови гильотин стояли тут, залитые мягким, безмятежным солнечным светом.

Центральная шестиугольная площадь, где пересекаются главные проспекты. Её прозвали площадью Революции.

Когда-то в этой стране существовали казни.

В древности — зверские публичные казни, призванные служить предупреждением простонародью.

А в годы революции — казни на плахе, чьи клинки свистели, дабы эффективно истреблять родовитые дворянские линии.

— …Прости, я как-то, эм… забыл.

Скомкано извинился я. Девушка не особо распространялась об этом сама, но Кроника тоже была из пережитков дворянства, уцелевших в революции.

Даже столичные аристократы, что покорились Управлению и отдали своё право на использование Фактора, не ступают по доброй воле на этот кровавый плац. Оно и понятно: даже если ты сам или твоя семья, подчинившись революции, остались живы, многим приходилась не безразлична родня, чьи головы отлетели под этим лезвием.

Однако Кроника и бровью не повела, смотрела лишь на проклятый клинок спокойным взглядом и произнесла:

— Не переживай. У меня не было ни родственников, погибших в революции, ни друзей… никого.

Почему-то её лицо в тот миг показалось мне похожим на ребёнка, который чему-то завидует.

Внезапно часовая башня на краю шестиугольной площади возвестила о наступлении полудня, словно озвучивая солнце над головой.

Будто дожидаясь этого сигнала, Кроника закрыла дневник и, потянув меня за руку, поднялась.

— Не думай об этом! Идём скорее, Лайнас!

Не забывай, наша главная цель...

Указав пальцем на вход на широкую улицу, ведущую в новый торговый квартал, девушка с замиранием сердца произнесла:

— Ресторан!