Часть 9

В этом мире есть лишь одна несомненная вещь.

Это — страдание.

Палач. Глэйсиэль пробудил свой фактор в двенадцать лет и тогда же унаследовал должность отца.

Первым его заданием было пытать жену и ребёнка простолюдина, схваченного и приведённого к нему, прямо у того на глазах.

В конце он вручил мужчине два трупа, исколотых иглами, словно подушечки для булавок, а самого его отпустил невредимым.

Вскоре тот мужчина повесился перед тем, что когда-то было его семьёй, сам став наглядным уроком.

Простолюдины быстро всё забывают. Своё место, осознание того, что они — низшие твари, — если оставить их без присмотра, они тут же забывают и начинают бунтовать против знати.

Поэтому их нужно дрессировать.

Чтобы никогда не забывали — нужно выжечь в их телах и душах вечную муку, вдолбить им урок.

Что и говорить, работа грязная. Но это работа, которую кто-то должен делать, и, несомненно, ошиблись именно аристократы.

Потому что мы, носители благородной крови, не сумели как следует воспитать наш скот, потому что боли и отчаяния, что мы им давали, было слишком мало, — вот почему эта революция увенчалась успехом.

Посему у рыцарского ордена одна миссия:

излечить раковые клетки, и когда Его Величество Король воскреснет, на сей раз мы должны идеально перевоспитать простолюдинов в муках и унижении...

— Угх... чёрт, чувствую себя паршиво.

— Я и так многое опустила... Ты в порядке?

«В порядке», — ответил я, тряхнув гудящей от боли головой.

То, что передалось мне через зрение Кроники, было воспоминаниями Глэйсиэля.

От бесчисленных ужасающих сцен меня мутило, и я изо всех сил сохранял рассудок.

Его воспоминания и сама его жизнь — комок невыразимой, противоречивой злобы.

Контакт с грязными тварями для него невыносим. Но в то же время доставляет ему необъяснимое наслаждение. Он не может устоять перед зрелищем того, как простолюдины, словно отбросы, теряют человеческий облик и ломаются.

Воплощение извращённой жажды власти и безжалостной жестокости. Его человеческая сущность, попросту говоря, конченая.

— Тошнотворно, но... в целом я понял.

Разумеется, это не тот тип, с которым можно договориться. Противник в самых страшных снах не считает нас существами, достойными равных переговоров.

Но именно поэтому там есть брешь, в которую можно ударить.

— Времени нет, поспешим.

Закурив сигарету, я привёл в чувство плывущую голову. А затем начал подготовку.

Подготовку к убийству того, кто придёт, чтобы убить нас.

Через несколько минут грубое давление вышибло задний вход вагона-кухни.

— Пришёл.

Мы прятались за кухонным столом. Рядом стоял перевёрнутый вверх дном большой котёл. Внутри него — Кроника. Для меня места не было.

Первое испытание — во что бы то ни стало выжить.

И ворвались внутрь, топча упавшую дверь, один за другим пассажиры из заднего пассажирского вагона.

Вот только зрелище это выходило за все мыслимые пределы.

Омерзительные ярко-красные кактусы, усеянные бесчисленными шипами-иглами по всему телу, — но их заставляли идти, не позволяя даже умереть.

Иглы, пронзившие плоть, насильно стимулируют ещё живые нервы и заставляют двигаться. Так этот душераздирающий смертный марш людей-шипов вдруг остановился посреди кухни.

А затем все они разом задрожали мелкой, неритмичной дрожью и, словно предзнаменование, разразились воплями.

— !..

В тот миг, когда я отдёрнул выглядывавшую голову, они одновременно взорвались.

Шипы, впитав в себя кровь из тел взрывным рывком и мгновенно разросшись, разлетелись вместе с осколками костей и плоти, без разбора разрушая всё вокруг.

Вагон, должно быть, в один миг превратился в решето. С оглушительным грохотом внутрь ворвался яростный ветер.

А спустя мгновение послышались шаги, хрустящие обломками, и нервный голос:

— Что такое... покажись. Ты ведь ещё жив.

Пошевелив израненными взрывной волной и осколками руками и ногами, я поднялся из-за кухонного стола.

— Ага. Благодаря тебе мой единственный приличный костюм безнадёжно испорчен.

Тут же, у самых ног, помятый и искорёженный большой котёл слегка приподнялся изнутри. Значит, готовы действовать в любой момент.

Глэйсиэль, встретившись со мной взглядом, тут же недовольно нахмурился.

— Плебейское отродье... Кто тебе вообще позволил открывать свой вонючий рот в мою сторону? Не прощаю. Не прощу. Посему убью.

— Это мои слова, ёж хренов.

На его лицо, расширившее глаза от внезапной ярости, я наставил бесполезный пистолет.

— Знаешь ли ты, что вы, дворяне, теперь — добропорядочные вредители, идущие против общества? Не то чтобы это мой долг как добросовестного гражданина, но я тебя убью.

Эта чересчур откровенная провокация, как я знаю, эффективна.

Потому что только что левый глаз девушки передал мне: высшая раса, упивающаяся болью и отчаянием простолюдинов, — если хоть царапнуть их гордость, они непременно отреагируют. И чтобы максимально растоптать моё достоинство, он наверняка начнёт изощряться.

Пистолет в руке задрожал мелкой дробью — и это была не игра.

Тотчас же ко мне пришла насмешка, будто всё видящая насквозь.

— Кх-кх, не хорохорься, низшая форма жизни. Страшно? Ты же дрожишь.

— Ага, страшно. Впервые вижу говорящего ёжа.

Когда я добавил эту прозрачную провокацию, невидимая убийственная аура сфокусировалась на мне.

— Сейчас, решил он.

Заставлю эту дерзкую добычу ползать на брюхе и убью, слушая мольбы о пощаде.

— ...Эй, низший. Я только что немного передумал. Из уважения к твоей смелости, так и быть, дам тебе один шанс сохранить жизнь.

Вопреки сгустившейся убийственной ауре, голос Глэйсиэля был пугающе спокойным.

— Выдай девчонку, которую прячешь у ног. Тогда пощажу хотя бы тебя.

Разумеется, я лишь усмехнулся.

— А ты плохо врёшь.

— Что?

— Эти слова идут не от правды. Да и истинные чувства у тебя на лице написаны. Хочешь увидеть моё отчаяние, когда я обманусь в надеждах... Я прав?

Я увидел, как лицо мужчины исказилось от раздражения. Иглы зашевелились — приближается!

— Сейчас! Кроника!

Стреляя, я упал, словно приседая, в укрытие за стойкой и увернулся от выстреленных шипов.

Моя пуля, конечно, тоже прошла мимо, но это неважно.

Моя роль — до конца отвлекать внимание на себя.

Вместо меня поднялась Кроника и обеими руками метнула то, что было у её ног.

Должно быть, для тонких рук девушки это было тяжело. Предмет, вращаясь, описал неуклюжую параболу.

—...Ты правда хочешь, чтобы я бросила в него это?

— Ага. Не трогай лишний раз. Пока не используем, накрой котлом для защиты. В худшем случае нас самих сдует.

Примерно десять минут назад. Кроника, увидев тот предмет, откровенно прищурилась в сомнении.

— Этот поезд — подержанный, ввезённый из Паровой Империи. Поэтому оборудование кухни осталось в том виде, в каком прилагалось к поезду.

Я выключил огонь и поднял стоявшую на плите кастрюлю с готовящимся блюдом. На герметичной крышке с винтовой резьбой маленькое паровое отверстие с колокольчиком было плотно заткнуто затычкой.

—...Что это вообще такое?

— То рагу было вкусным?

Стоя спиной к Кронике, я рассказывал почерпнутые где-то обрывки знаний.

— В трясущемся и тесном вагоне не любят большие котлы из-за хлопот, если они опрокинутся. Поэтому в основном готовят в движении вот в таких штуках. Маленькие, герметичные, и, что главное, ингредиенты становятся мягкими за короткое время, не заставляя пассажиров ждать.

Постукивая носком по вздувшейся горячей крышке, я проверял давление силы под ней.

— Скороварка. Если её неправильно использовать...

Что же происходит? Ответ показала сама реальность.

На медленно летящий к нему предмет Глэйсиэль среагировал уместно.

Вытянул шипы, пронзил его насквозь и отбросил обратно.

Против обычного метательного оружия это было бы эффективно. Но в данном случае — ошибка.

— ...!!..

За мгновение до того, как грянул чудовищный грохот, я толкнул Кронику на пол и укрыл собой.

Что произошло, и видеть не надо.

Содержимое и давление внутри высокотемпературного герметичного прибора высвободились с ужасающей разрушительной силой через единственное отверстие, пробитое иглой.

Мощь одного этого выброса не уступала тем шипо-людям. Подняв голову, превозмогая звон в ушах от взрыва, я увидел Глэйсиэля, вмазанного во внутреннюю стену вагона с оторванной правой верхней половиной тела. В лицо вонзилась крышка котла, шея сломана под неестественным углом.

Но я не верил, что он мёртв.

Перемахнув через полуразрушенную стойку, я подбежал и изо всех сил ударил его ногой в туловище.

Стена и без того полуразбитого вагона наконец поддалась, и Глэйсиэль вместе с обломками стены вылетел наружу.

— Извиняй, — но ты здесь выходишь.

Окровавленный палач, увлекаемый инерцией, несколько раз подпрыгнул на гравии, а затем попал в ад вращающихся колёс.

Раздался ужасающий неестественный звук размалываемых костей и плоти. Я провожал взглядом разлетающиеся ошмётки человеческого тела и брызги крови, которые стремительно уносило назад.

Я почувствовал, как из тела разом уходит всё напряжение.