— А, ох, а-а-а...

Пепе, пошатываясь, попятилась назад и, обхватив другой рукой ту руку, которой только что стучала, издала бессвязный звук.

Теперь и в её глазах «дом» больше не выглядел домом.

— Как... здесь... нет... а... ох...

Ордельфия, мгновенно поняв, что именно пытается спросить запинающаяся Пепе, сглотнула вновь подступившую тошноту и медленно покачала головой.

Смысла спрашивать, каким образом Старик с мешком оказался внутри собственного мешка, всё равно не было.

Потому что именно так и действуют «странные вещи».

Вокруг воцарилась тяжёлая, почти могильная тишина.

Ни Ордельфия, ни Пепе больше не произносили ни слова, а сморщенный рот Старика с мешком оставался плотно сжат.

Даже моргнуть было трудно, словно липкий воздух навис сверху и давил на веки.

Сколько времени они простояли неподвижно, словно чучела, не смея даже сглотнуть?

— А, ы-а!

Пепе внезапно вскрикнула, словно наконец выпустила застрявший в груди воздух, судорожно выдохнула и поспешно отступила от Старика с мешком.

Тут же она несколько раз резко хлопнула себя по щекам.

Её лицо быстро покраснело от пощёчин, однако, судя по выражению, она совершенно не чувствовала боли.

С безумно блуждающим взглядом Пепе посмотрела на Ордельфию и сказала:

— Госпожа управляющая. Я странная.

— Пепе.

— Почему... почему мне так весело? И мне совсем не больно. Так нельзя, ведь нельзя. Сейчас так нельзя, почему, почему?

Осознав собственную «ненормальность», Пепе рассмеялась.

Этот смех звучал так, будто ей действительно было очень весело и забавно.

Причина заключалась в том, что все остальные чувства у неё просто отняли.

Ордельфия не могла подобрать слов.

Она лучше кого бы то ни было понимала, что сейчас происходит с Пепе, точнее, что та должна была чувствовать.

Неспособность контролировать эмоции, которые совершенно не соответствуют ситуации и накрывают человека с головой, долгое время была собственной болезнью Ордельфии.

Это состояние исчезло почти незаметно для неё самой после того, как она стала близка с Киллианом.

Сейчас Пепе не испытывала тех чувств, которые должна была испытывать.

И это, вероятно...

Словно подтверждая догадку Ордельфии, Старик с мешком открыл рот.

Он заговорил голосом садовника.

— Эту я съел как следует.

Старик посмотрел на Пепе, после чего перевёл взгляд на Ордельфию.

Теперь он говорил голосом управляющего.

— А у той почему все чувства целы?

Слова «я так и знала» поднялись к самому горлу Ордельфии, однако так и не сорвались с губ.

Те «останки», которые сковали её перед тем, как она очнулась в этом месте.

Вероятно, это были остатки чувств тех, кого раньше поглотил мешок.

Скорее всего, это оказались самые сильные эмоции, которые они испытывали перед тем, как быть полностью поглощёнными, поэтому они и остались здесь, словно осадок.

А те «останки», которые попадались им на протяжении всего пути, вероятно, были следами тех, у кого забрали не только чувства, но и всё остальное.

Ордельфия медленно, шаг за шагом, начала отступать.

При этом она крепко держала Пепе за запястье.

Когда Пепе рвало, она не смогла похлопать её по спине, однако в тот момент, когда пришло время спасать, Ордельфия без малейших колебаний схватила её за руку, точно так же, как и тогда.

Даже сейчас она не позволяла своей «способности» сковывать её.

Ей этого не хотелось.

И пусть это была лишь мелочь, но из-за уже известного факта она тем более не собиралась колебаться.

Когда сотрудники выходят из «странной вещи», они ничего не помнят.

Однако Ордельфия не смогла отступить дальше. Наоборот, потеряв равновесие, она даже невольно сделала шаг вперёд.

Потому что Пепе, за запястье которой она держалась, внезапно наклонилась всем корпусом и сделала шаг в сторону Старика с мешком.

— Не хочу уходить... нет, хочу уйти. Мне так хорошо. Нет, плохо. Нельзя. А-а-а.

Пепе широко улыбалась, однако её щёки мелко подрагивали, а тело двигалось с неприятным скрипом, словно плохо смазанная кукла.

Ордельфия крепче прижала к себе Пепе, которую словно тянуло к Старику с мешком, и стиснула зубы.

По всему телу побежали мурашки, а к горлу подступила тошнота.

Причина крылась не только в опасной и отвратительной ситуации, в которой они оказались.

Рядом находилась Пепе. Человек, к которому Ордельфия испытывала настолько сильную эмоциональную привязанность, что не раз была готова рискнуть и броситься ей на помощь.

Однако теперь, когда они оказались так близко, волна отвращения поднималась с ужасающей силой.

Это ощущение совсем не походило на то, что она испытывала, когда касалась её руки или запястья.

Возможно, где-то в глубине души Ордельфия всё же надеялась на обратное.

А может быть, она просто на мгновение потеряла бдительность.

Ей казалось, что в такой экстремальной ситуации, как это было однажды с Киллианом, тесный контакт наоборот принесёт чувство спокойствия и опоры.

Эта мысль оказалась легкомысленной.

Более того, она была невероятно глупой.

Ордельфии хотелось немедленно отстраниться от Пепе. Внутри стремительно нарастало сильное чувство антипатии, почти нестерпимое желание отпустить её, несмотря на то что именно она первой схватила её за руку.

Нет. Нужно думать о другом. Пожалуйста!

Из-за её способности эти мерзкие и ужасные чувства, которые она испытывает, напрямую передаются Пепе.

Поэтому их необходимо подавить.

Как она делала это всегда, нужно просто уничтожить собственные эмоции.

— Хо, хо-хо. Хо-хо. Хо-хо-хо-хо-хо!

Пепе широко улыбалась, однако из её глаз непрерывно текли слёзы.

Она чувствовала, как Ордельфия, обнимающая её сзади, мелко дрожит, однако сама всё равно не могла перестать смеяться.

Две женщины, шаг за шагом, неумолимо приближались к Старику с мешком.

Ордельфия, чьё горло сдавило так, будто её душили, с огромным трудом выдавила из себя слова:

— Пе… Пе. Я знаю, вы меня слышите. Нам нужно выбраться отсюда. Поэтому, как и в прошлый раз, напрягите ноги. Раз уж у нас получилось однажды, получится и сейчас...

Её прерывистый шёпот, готовый вот-вот оборваться, не успел закончиться.

По какой-то причине Пепе внезапно остановилась, словно наткнулась на невидимую стену.

Сработало?

Но куда им теперь бежать?

В этот момент внутри Ордельфии столкнулись все чувства сразу: отвращение, тревога, самоуничижение, внезапно вспыхнувшее чувство вины, слабая искра оптимизма, ещё более слабая надежда, тяжёлое отчаяние и множество других эмоций.

— Гос… пожа управляющая.

Раздался голос Пепе, в котором странным образом смешались смех и слёзы.

— Говорят, либо мы обе, либо одна из нас должна уйти.

Несмотря на неожиданность и бессвязность этих слов, Ордельфия не стала переспрашивать.

Встретившись взглядом поверх плеча Пепе с блестящими глазами Старика с мешком, она сразу поняла, что происходит.

Это он, используя уста Пепе, заставляет их сделать выбор.

Сморщенные веки Старика неестественно округлились, а на лице появилась улыбка, выраженная только глазами.

Ордельфия крепко зажмурилась, а затем снова открыла глаза.

Двое или одна.

Это был вопрос, над которым не нужно было раздумывать.

Да, если выбирать, у кого из них, у Пепе или у неё самой, больше шансов выбраться из «странной вещи», то ответ был очевиден.

Эти шансы, без сомнения, были у неё.

Даже если ей самой не удастся убежать, гораздо лучше, чтобы выбралась Пепе, которая после выхода всё равно не сохранит никаких «воспоминаний».

Если же она оставит Пепе здесь, прекрасно понимая это, то просто не сможет с этим жить.

Ордельфия, которая, несмотря на все попытки отгородиться от людей, всё ещё оставалась слишком мягкосердечной, медленно ослабила хватку.

Когда она наконец отпустила Пепе, за которую держалась из последних сил, бурление внутри немного улеглось, и она тяжело выдохнула.

Всё было безнадёжно.

Она и представить не могла, что настолько ясно осознает одну вещь: Киллиан действительно был исключением, настолько особенным, что это ощущение словно вырезали у неё на кости.

Ордельфия не стала тянуть с решением.

— Я останусь.

Едва эти слова сорвались с её губ, Пепе, широко улыбнувшись, почти выкрикнула:

— Госпожа управляющая! Так нельзя! Как я одна... нет! Я и так виновата, что втянула вас во всё это, и мне нет прощения...

— Я уже говорила, что это не так. Дело вовсе не в вас, Пепе. К тому же одному выбраться всегда проще, чем двоим, разве нет?

Ордельфия изо всех сил растянула губы в улыбке.

Она очень надеялась, что эта улыбка выглядит естественно.

Ещё сильнее она надеялась, что Пепе не поймёт настоящую причину, по которой она решила остаться.

— У вас есть хитрая дочь и внук, который похож на зайчика, поэтому выбраться должны именно вы. Значит, останусь я.

— Хо, хо-хо. Хо-хо-хо-хо-хо! Точно. У меня есть дочь и внук. Ах... Ы-ы-ы...

Пепе пыталась опустить уголки губ, которые продолжали тянуться вверх, почти разрывая её рот, после чего опустила голову и несколько раз резко покачала ею.

Ордельфия некоторое время молча наблюдала за ней, а затем перевела взгляд на Старика с мешком.

Его блестящие глазные яблоки, напоминающие тонкие полумесяцы, странно вращались в глазницах.

— Ты слышал? Я остаюсь.

Тон прозвучал надменно, однако голос Ордельфии был тихим, почти приглушённым.

Старик с мешком, уловивший это едва слышное бормотание, широко раскрыл рот так, что стало видно нёбо, и беззвучно рассмеялся.

Стоило Ордельфии моргнуть, как Старик с мешком, который уже оказался прямо перед лицом Пепе, медленно протянул руку.

Ордельфия глубоко вдохнула, а глаза Пепе расширились до предела.

Тук.

Старик с мешком, словно играя, легко коснулся лба Пепе.