Киллиан провел рукой по медовым золотым волнам на ее тонкой спине, чуть касаясь гладкой кожи под ними.

Даже от одного прикосновения кончиков пальцев ее кожа вздрагивала, показывая чувствительную реакцию, и была такой нежной, что казалось стоит лишь укусить, и она растает во рту, как взбитые сливки.

— Ки… ллиан. Быстрее.

Звук, ударивший в барабанные перепонки, был очень тихим и мелко дрожащим. И именно это разжигало его похоть еще сильнее.

Он медленно опустил руку, игравшую с ее волосами, и в одно движение сжал ее полную ягодицу.

— Хы-ык!

От незнакомого звука собственного голоса, вырвавшегося рефлекторно, Ордельфия прижалась к нему еще сильнее.

Киллиан наслаждался мягким ощущением, обволакивающим всю ладонь, и впитывал смешанные чувства удивления и замешательства, исходящие от прильнувшей к нему девушки.

Когда аромат османтуса, исходивший от тонких рук, сжимавших его шею, начал густо разливаться, словно дождь в лесу…

— Не подгоняй. Не хочу делать это грубо.

Он приподнял прижавшуюся к нему Ордельфию за талию и медленно уложил на кровать.

Сердца бились в унисон так близко, что уже невозможно было различить, чей стук отдается громче в этой тишине.

Некоторое время, пусть и очень недолго, они обнимались, будто прижавшись друг к другу сердцами. К тому моменту, когда их теплые температуры смешались, а учащенные сердечные ритмы почти совпали…

— Ха-а.

— Фу-ух.

Словно договорившись без слов, они выдохнули одновременно.

Киллиан тут же медленно приподнялся. Кончики золотистых волос, рассыпавшихся по постели, скользнули между его пальцев. Он щурился, будто от слишком яркого света, и смотрел на нее из-под полуприкрытых век, поднимаясь еще немного.

Ордельфия отодвинулась от его слишком мускулистого тела, такого непохожего на ее собственное, пару раз растерянно моргнула, а затем сама потянулась к нему, раскинув руки. Ее обнаженное тело, светившееся белизной в свете, и грудь, которой прежде не позволялось быть увиденной, едва заметно дрожали, но сомнений в ней больше не было.

— Скорее.

Она не хотела бояться Киллиана. Более того, она сама подталкивала его, желая, чтобы все закончилось как можно быстрее. Как пугливая собака, что лает громче, чем чувствует уверенность, Ордельфия старалась казаться сильнее, пряча собственный страх.

Ей казалось, что если между ними будет тепло, если кожа коснется кожи, то он, кем бы ни был на самом деле, перестанет казаться пугающим. Возможно, в этой близости, в их обнаженном соприкосновении, Киллиан все же уловил тот смутный страх, который она отчаянно пыталась не замечать.

И потому она надеялась. 

Надеялась, что он примет это за естественное волнение, неизбежное при первом подобном опыте.

Она больше не тешила себя наивной мыслью, что он не догадывается о ее способности, независимо от того, правдой было услышанное или нет. 

Напротив, она хотела, чтобы Киллиан точно почувствовал ее состояние. Хотела, чтобы он ощутил это смятение, которое против воли переливается в другого, не спрашивая разрешения. И чтобы тогда он сам что-нибудь сказал.

Понимая, насколько это жалкие и абсурдные ожидания, Ордельфия все равно оставалась слабой стороной в близости с другими. Не с людьми даже, а с любым иным существом.

Когда она крепко зажмурилась, к самому уху подкрался его низкий голос, звучавший так, будто поднимался из глубины колодца.

— Сейчас я войду в тебя.

— Не обязательно так подробно говорить, я и так пони… Ммпх!

— Я сделаю тебе приятно.

Ордельфия так и не смогла договорить.

Ее прервалo прикосновение руки — не холодной, но ощутимо чужой и грубой, сжавшей грудь. У нее не хватило решимости поднять взгляд на Киллиана, пока его ладонь медленно и уверенно охватывала тяжесть, перекатывая ее в руке с неторопливым наслаждением.

Сжав простыню и зажмурившись, Ордельфия уже через несколько мгновений была вынуждена открыть глаза. 

Стоило лишить себя зрения, как странное напряжение в груди и чрезмерное тепло, исходящее снизу, там, где его тело касалось тонкой ткани, становились лишь явственнее.

Более того, по непонятной причине, чем дольше мягкая плоть поддавалась его пальцам, тем сильнее жар собирался ниже пупка. От этого нового, никогда прежде не знакомого ощущения ей даже почудилось, будто кровь в венах побежала быстрее.

Когда нижнее белье, куда не касалась ничья рука, начало увлажняться, Ордельфия, с трудом вынося все эти незнакомые чувства, едва раскрыла рот.

— Э-это… это обязательно? Можно же просто ввести… Кья-ах!

И на этот раз она не закончила.

Потому что ее сосок был затянут в его рот.

— Погоди, погоди, зачем это ртом… А, а-а-ах!

Спина Ордельфии, попытавшейся инстинктивно оттолкнуть его голову, прильнувшую к ее груди, задрожала.

Потому что то, что до этого было просто странным чувством, внезапно вспыхнуло пронзительным ощущением.

Киллиан, слегка прикусив без боли и посмаковав светло-розовый кончик груди, щипнул противоположный сосок пальцем.

Он катал мягкий сосок языком и пощипывал пальцами, пока тот не налился твердым румянцем.

— А, а-ах. Ха-а.

Вскоре ее рука, отталкивавшая голову Киллиана, бессильно упала на простыню, зашуршав, а из разомкнутых губ вырвался неосознанный стон.

Его большая рука скользнула вниз.

Ноги Ордельфии, которые она инстинктивно сжала, чтобы уменьшить зудящий жар, скопившийся внизу, Киллиан без труда раздвинул.

— О, ох, хы-ак!

В тот миг, когда она почувствовала, как ноги раздвигаются, и широко открыла глаза, его длинный палец с выступающими суставами надавил на белье.

Тонкая ткань достаточно промокла, чтобы чувствовался скрытый под ней бугорок.

Киллиан, только сейчас оторвавшись от соска, который он сосал как конфету, поднял голову.

Он встретился взглядом с изумрудными глазами, дрожавшими, как при землетрясении, глядя на белую грудь, покрытую следами зубов и блестящей слюной после укусов и сосания.

— А, ах, ха, это странно… А-а-ань!

Встретившись с ее взглядом, будто пронзая ее глаза, Киллиан настойчиво надавливал и растирал ее вход внизу.

Каждый раз, когда его палец двигался, Ордельфия вздрагивала и извивалась от непривычного возбуждения, от которого волоски на теле вставали дыбом.

Чвок.

Звук трения мокрого пальца о белье, уже утратившее свою функцию, смешался с шепотом Киллиана.

— М-м, хорошо. Хорошо намокла. Думал, раз первый раз, потребуется больше времени. 

В ответ на его низкий голос, плескавшийся похотью, низ Ордельфии задрожал и извергнул теплую жидкость.

— А-ха-ха. Такое развратное тело.

— Это… не так.

— Как не так? Смотри, сок течет ручьем, белье промокло насквозь.

Ордельфия, инстинктивно выгнувшаяся, лишь разинула рот, увидев на снятом Киллианом ее белье прозрачную жидкость, стекавшую длинной нитью.

Киллиан, оставив на ее покрасневшем лице короткий поцелуй, пальцем нащупал свою цель. 

— М-м, нашел.

Не успев спросить, что именно он нашел, она на мгновение не увидела ничего, кроме белый искр.

— А, а-ах!

Потому что он сжал чувствительную точку и надавил, словно выжимая из нее отклик. 

Зажав между пальцами и без пощады растирая, он довел ее до состояния, где сознание начинало ускользать. О сопротивлении не могло быть и речи, пока то, о существовании чего она в себе даже не подозревала, оказывалось в полной власти его настойчивых прикосновений.

Разум, и без того ослабевший, окончательно опустел, и тело само, помимо воли, подалось навстречу. Киллиан перехватил ее отстранявшиеся бедра, притянул ближе и прижал, не позволяя сомкнуться. Даже оказавшись в этом унизительно открытом положении, с насильно разведенными ногами, Ордельфия уже не могла ни сопротивляться, ни думать.

— Хы… а… ах…

Внутрь, во влажное, нежное и тесное тепло, осторожно, но неумолимо вошел его палец, с ощутимыми суставами.

— Тесно.

Красные глаза Киллиана потемнели. Он сдерживался с почти неестественным упорством. Трудно было сказать, сколько раз он мысленно одергивал то существо внутри себя, что требовало немедленно взять больше, глубоко войти во всю длину и не останавливаться.

Но он не хотел ранить ее. Не хотел причинять боль. Он хотел, чтобы это соединение тел стало для нее настолько желанным, чтобы она сама когда-нибудь захотела повторения.

Поэтому Киллиан спокойно следовал шаг за шагом, даже когда его член, налившийся кровью до предела и прилипший почти к животу, пульсировал от напряжения, готовым вот-вот извергнуть все, что копилось внутри него.

— Хм… а… ах…