Тенесия на мгновение онемела от изумления. Она смотрела на мужа, не веря собственным ушам, а в её мыслях пронеслось воспоминание о недавнем совете, который Дитрих с таким трудом вытянул из своего адъютанта.

«Как мне заставить Тенесию заговорить со мной?» — этот вопрос маркграф задал Марло накануне, прямо посреди рабочего дня. Роняя из рук важные отчеты от неожиданности, верный рыцарь тогда лишь испуганно моргал, гадая, не лишился ли его господин рассудка. Советы дарить украшения или цветы Дитрих отверг сразу («Её собственные растения красивее»), вынудив Марло признать свои скромные познания в ухаживаниях и сослаться на мудрость сестры: «Вы слишком неразговорчивы, милорд. Женщина не узнает о ваших чувствах, пока вы сами не начнете говорить».

Дитрих честно попытался последовать этому напутствию. Памятуя о том, как сильно их браку с Грейс в прошлом навредила его вечная, угрюмая недосказанность, он заставил себя открыть рот. Но результат превзошел все ожидания — вместо зрелого, конструктивного диалога из него лавиной хлынула чистая, концентрированная ревность. К счастью для него, Тенесия была слишком поглощена мыслями о своем угасании, чтобы заметить этот собственнический подтекст.

— Почему я зову его по имени? — Тенесия растерянно моргнула, и в её розовых глазах промелькнуло искреннее замешательство. — Но Дитрих… Перес — это не человек. Он дух. У него просто нет титула, фамилии или статуса, к которому я могла бы обратиться с официальным почтением.

— И всё же, — Дитрих сделал шаг вперед, и его низкий, рокочущий голос заставил пламя свечей на туалетном столике испуганно дрогнуть. — Наедине со мной ты никогда не забываешь о правилах приличия. Ты держишь дистанцию, тщательно взвешиваешь каждое слово и называешь меня по титулу, словно мы едва знакомы. А с ним…

Маркграф замолчал, но его тяжелый, пылающий взгляд говорил громче любых слов. Ему до боли, до зубовного скрежета не давала покоя та непринужденность, с которой Тенесия общалась со своим фамильяром. То, как она безбоязненно ругала его, как позволяла ему трогать себя за щеку и как сама вела себя рядом с ним — живо, открыто, почти как капризный ребенок. С Дитрихом она никогда не была такой. С ним она всегда оставалась идеальной, безупречной и отстраненной маркграфиней.

— Ты считаешь, что я проявляю к тебе неуважение? — тихо спросила она, невольно отступая назад, пока спина не уперлась в край комода.

— Я считаю, что ты выстроила между нами стену, Тенесия, — Дитрих приблизился почти вплотную. Его большая ладонь легла на деревянную поверхность прямо рядом с её бедром, мягко, но решительно отрезая ей путь к бегству. От него пахло морозным ветром и едва уловимым ароматом дорогого табака. — Ты говоришь, что между вами ничего нет. Но ты смотришь на него так, словно знаешь его целую вечность. А на меня… на меня ты даже не хочешь поднять глаз.

Тенесия судорожно вздохнула. Тонкая ткань её negligee коснулась его камзола. Она видела, как тяжело вздымается его широкая грудь, и это опасное, интимное давление пробуждало внутри неё бурю, с которой она была не в силах совладать. Ей хотелось прижаться к нему, выложить всю правду, закричать, что Перес — её единственный якорь в этом мире, удерживающий её душу от распада. Но она помнила: ровно полгода. У неё осталось всего шесть месяцев, прежде чем это тело окончательно откажет, и она снова оставит его одного в этой ледяной цитадели.

— Дитрих, это не то, что ты думаешь… — её голос сорвался на беспомощный шепот. Она отчаянно пыталась смотреть куда угодно, только не на его чувственные, плотно сжатые губы. — Я просто… я очень устаю в последнее время. Подготовка к зиме отнимает много сил.

— Ложь, — выдохнул он прямо ей в губы, сокращая последние сантиметры между ними. Его пальцы, доселе неподвижно лежавшие на комоде, медленно и собственнически скользнули вверх, невесомо очерчивая изгиб её талии. — Ты избегаешь меня, Тенесия. Каждый мой шаг, каждая попытка коснуться тебя заставляет тебя сжиматься. Скажи мне правду. Дело в нем? Или в том, что я сделал что-то, что внушает тебе отвращение?