Если и было что-то, чего Шейла боялась в последнее время больше всего, так это увольнения из особняка.

Она прекрасно помнила, как продали её сестру и как та встретила свою смерть — это навсегда отпечаталось в её памяти. Шейла не хотела стать такой же, как Фабиола. Но как только её вышвырнут отсюда, она тут же окажется проданной руками Фреда.

Шейла хорошо знала и Бобби, обладателя этого голоса. Среди всех дворецких он всегда был самым заносчивым. А теперь она узнала, что он остается таким же самодовольным даже во время секса.

— Пф-ф.

— А? Что, не верится? Как, говоришь, зовут ту младшую горничную, что тебя в последнее время бесит? Шейла? Хочешь, хех, я для начала её вышвырну?

Когда, ко всему прочему, прозвучало её собственное имя, страх Шейлы достиг предела.

Как и в других местах, в особняке Каллей романы между прислугой строго запрещались. Зная характер Бобби, он бы точно не оставил её в покое, узнай он, что она их видела.

Ни в коем случае нельзя попасться!

Логика людей вроде Бобби была примитивной. Ему ничего не стоит уволить простую горничную, лишь бы потешить своё эго и продемонстрировать власть, совершенно не заботясь о её судьбе. Стоит только повесить на неё какую-нибудь вину — и для дворецкого уволить служанку пара пустяков.

— Д-да нет. М-м-м, оставь её.

Услышав этот ответ из уст Эбони, Шейла с облегчением выдохнула.

Как хорошо, что она сегодня потакала её капризам. Напрягшись всем телом, Шейла начала медленно пятиться.

Никто бы не смог объяснить, почему она просто не развернулась и не пошла прямо, а начала отступать спиной вперед. Двигаясь как сломанная кукла, Шейла не прошла и пары шагов, как оступилась.

— Ой!

Бум—.

В тихом коридоре раздался короткий вскрик и глухой стук падения на пол.

— К-кто здесь?

— О боже, что делать!

Голоса Бобби и Эбони, поспешно расцепивших сплетенные тела, зазвучали один за другим.

Но их паника вряд ли продлилась бы долго. Как только они поймут, что их заметила неопытная горничная вроде Шейлы, они тут же изменят тактику и перейдут в наступление.

О нет...

Шейла, которой ни в коем случае нельзя было терять работу, от страха чуть не лишилась чувств.

И тут кто-то широким шагом прошел мимо застывшей на полу Шейлы, которая даже не могла подняться, и направился прямо к ним.

— Чем вы здесь занимаетесь?

— М-молодой господин! М-мы ничего такого...!

Молодой господин...?

— Решили отпираться? Я слышал все те омерзительные животные звуки, что вы здесь издавали.

— М-мы совершили непростительный грех! Пожалуйста, простите нас на этот раз!

Послышался жалкий лепет Бобби, который секунду назад пытался выкрутиться. Стоявшая рядом Эбони тоже начала умолять о пощаде.

— Вы хотите, чтобы я закрыл глаза на то, что уже произошло? Хватит нести чушь. Не хочу поднимать шум в коридоре, так что оба живо марш в столовую и сидите тихо.

После строгого приказа молодого господина Эбони и Бобби скрылись в столовой, находившейся в противоположной стороне от Шейлы.

Ошарашенная внезапным поворотом событий, Шейла всё ещё сидела на полу.

Это старший господин? Или младший?

Шейла не была уверена. Старший и младший сыновья семьи Каллей были похожи и телосложением, и голосами.

Когда он обернулся, Шейла на всякий случай поспешно опустила голову. Был пятидесятипроцентный шанс, что это Седрик. После того предупреждения Шейла ни на секунду не забывала о его словах.

Чем ближе звучали его шаги, тем сильнее она вжимала голову в плечи. Наконец он остановился прямо перед ней, и раздался строгий голос:

— Я разберусь в ситуации и приму к ним соответствующие меры. И ты будь осторожна, не ходи поздно ночью.

Глядя на носки его туфель, Шейла извинилась:

— П-простите меня.

Проработав в особняке год... она усвоила: чтобы выжить, лучше извиняться первой, даже если ни в чем не виновата. Это было чем-то вроде базовой «добродетели» для прислуги.

— Я сказал это не для того, чтобы услышать извинения.

Последовавший за этим голос мужчины прозвучал как-то неловко.

— Н-но всё же...

Когда она попыталась снова оправдаться, он перебил её:

— Ладно. Это не твоя вина.

Сказанные как бы невзначай слова означали, что ей не за что извиняться, ведь она ни в чем не виновата.

В этот момент из глаз Шейлы хлынули слёзы.

Что... что это со мной...?

Она и сама не понимала. Просто эти слова прозвучали как самое настоящее утешение. Это были первые слова поддержки, которые Шейла услышала с тех пор, как день и ночь винила себя после смерти сестры.

«Фабиола сначала упиралась, не хотела выходить замуж. Тогда я сказал, что придется отправить вместо неё Шейлу, и она тут же покорно согласилась».

Услышав такую правду, Шейла просто не могла не винить себя. Если бы не она, сестра не сдалась бы так безвольно и не пошла бы под венец.

Но это была не единственная вина Шейлы.

Прикрываясь тем, что копит деньги, она пришла к сестре слишком поздно. Если бы она пришла хоть немного раньше, то застала бы её живой. И, возможно, сестра бы не сделала такой страшный выбор. Шейле казалось, что в судьбе Фабиолы от начала и до конца виновата только она.

Когда Шейла внезапно разрыдалась, он молча погладил её по голове.

В отличие от строгого и холодного голоса, его прикосновение было мягким и теплым.

Так это всё-таки был молодой граф Седрик...

Почему она не поняла этого раньше?

Нет, на самом деле она всеми силами гнала от себя мысль, что это мог быть Седрик. Потому что каждый раз, вспоминая то прикосновение, она находила в нём утешение, и её сердце начинало трепетать. Это давало ей силы терпеть тяжелую жизнь горничной. Шейла просто не могла связать эти теплые чувства с Седриком. В её сознании Седрик всегда был пугающим человеком, которого нужно избегать любой ценой.

Так или иначе, дело Бобби и Эбони тогда разрешилось молниеносно.

Бобби, скрывший, что женат, и соблазнивший горничную, нарушив тем самым дисциплину в особняке, был уволен. Эбони, у которой и так была не лучшая репутация, сама ушла с работы, как только из-за этого инцидента поползли слухи.

После этого правила поведения для прислуги были конкретизированы и ужесточены, и количество неприятных инцидентов резко сократилось.

Теперь, оглядываясь назад, она понимала, что всё это тоже была работа Седрика. Нерешительный граф Бернард ни за что не стал бы так быстро вмешиваться в дела прислуги.

То же касалось и Альфонсо. Он интересовался многим, но слуги в круг его интересов не входили. Более того, Альфонсо никогда не брался за дела, которые не приносили ему личной выгоды.

Что тогда, что сейчас, единственным человеком, который вникал во все дела особняка, большие и малые, независимо от собственной выгоды, был только Седрик Каллей.

Теперь Шейла могла безошибочно различать Седрика и Альфонсо. Между ними, казавшимися на первый взгляд похожими, была колоссальная разница.

Седрик с его холодной внешностью на деле оказался не таким уж холодным, а Альфонсо, казавшийся теплым, был далеко не таким добросердечным, как можно было подумать.

Уткнувшись лицом в подушку, Шейла безостановочно плакала.

Образ Седрика, которого уводили полицейские, не стирался из памяти.

Его голос, до самого конца просивший прощения, всё ещё звенел в ушах.

***

Всю дорогу в экипаже Седрик тоже вспоминал их общее прошлое.

В тот день, три года назад, он лишь поздно ночью услышал, как Шейла выходит из комнаты Джудит.

Тогда Седрик жил на втором этаже, на том же, где располагалась комната Джудит. И прислушиваться к шагам Шейлы в коридоре незаметно вошло у него в привычку.

Седрик тихо последовал за ней, когда она вышла из спальни сестры гораздо позже обычного. Как бы там ни было, даже в стенах особняка бродить одной глубокой ночью было небезопасно. В прошлом уже случались домогательства среди слуг, да и сам Бернард порой распускал руки в сторону горничных.

Но вдруг Шейла, собиравшаяся пройти мимо террасы на первом этаже, резко остановилась. Седрик, неожиданно для себя оказавшийся в роли преследователя, тоже вздрогнул и замер.

Прислушавшись, он уловил звуки совокупляющихся мужчины и женщины.

Седрик обычно был невозмутим, но к такому у него не было иммунитета, и он растерялся. Шейла, похоже, тоже была в шоке: она стояла как вкопанная, не в силах пошевелиться.

Увидев её испуг, Седрик внезапно почувствовал, как внутри закипает гнев. Подойдя чуть ближе, он услышал болтовню этого ублюдка-дворецкого. А затем Шейла, не успев ничего сообразить, попятилась и плюхнулась на пол.

Ещё больше разозлившись, Седрик прошел мимо Шейлы и встал перед двумя слугами. В тот момент он думал лишь о том, что нужно убрать эту парочку с её глаз.

Приказав им идти в столовую, Седрик подошел к Шейле. Возможно, из-за его холодного тона Шейла расплакалась после пары сказанных им слов.

Её внезапные слезы застали его врасплох, но в то же время сердце защемило от боли. Ему захотелось крепко обнять её, плачущую, и утешить. Седрик молча погладил её по голове.

Он не раз ловил себя на желании запереть её в своих объятиях и заставить плакать вдоволь, но таких слез он точно не хотел.

С того самого момента — нет, возможно, еще задолго до этого — все его мысли были заняты только Шейлой. Она заставляла его забывать об ответственности и долге наследника графского титула.

Более того, Шейла была единственным человеком, делавшим его совершенно бессильным перед собственными, казалось бы, незыблемыми принципами: никогда не трогать прислугу и не заводить любовниц помимо законной жены.

Очнувшись от воспоминаний, Седрик откинулся на спинку трясущегося экипажа. Он осмотрел карету, в которой его везли.

Экипажи для конвоирования провинившихся аристократов запирались на двойные замки снаружи и изнутри. Замки усилили после того, как однажды арестованный дворянин выпрыгнул на ходу и разбился насмерть.

Заметив, что Седрик изучает засовы, конвоир посмотрел на него с явной настороженностью.