Брат Фу замер на земле словно вросший корнями в породу монолит, а его голос зазвучал раскатистым песнопением. Каждое произнесенное слово ложилось в умы тяжелой бронзовой стелой, несущей в себе непреложный высший закон.

— Сущности этого мира расцветают во всем своем многообразии, но каждая из них возвращается к собственному корню. Возвращение к корню зовется покоем. Покой зовется возвращением к судьбе. Возвращение к судьбе зовется постоянством. Познание постоянства зовется просветлением.

Небеса содрогнулись. Ладонь дракона разорвала облака и уничтожила саму себя, сплетаясь с остатками скопившихся в вышине молний. Голос Фу пульсировал и проникал в уши каждого, кто все еще находился в пределах слышимости. Тянь прекрасно понимал происходящее. Это было Очарование Дао, в точности такое же, с каким они с Хун Лижэнь покинули Пещеру Шести Поворотов. Просто брат Фу нес в себе куда большую тяжесть этого очарования, чем они.

— Не знающий постоянства действует вслепую и навлекает на себя беду. Знающий постоянства способен вмещать в себя все сущее. Вмещение ведет к беспристрастности. Беспристрастность ведет к истинному правлению. Правление ведет к небесам. Небеса ведут к Дао.

Воздух задрожал. Тянь отчетливо услышал переливчатое пение птиц и пробирающий до костей звон древних храмовых колоколов.

— С Дао можно существовать вечно, и до самого конца жизни тебе не будет грозить опасность.

Небеса разорвались надвое. Тучи пустились в бегство, а молнии померкли, словно устыдившись собственной слабости. Звездный свет собрался в единый поток и снизошел на брата Фу, помазав его на царство и возвысив над бренным миром. Старец растворился в этом сиянии, узрев... нечто. Узрев то самое откровение, что ускользало от него на протяжении двух сотен лет. Свое собственное, глубоко личное понимание бессмертия.

Звездный свет пронесся над базой и сконцентрировался на небольшом участке вокруг брата Фу. Тянь почувствовал, как частицы света проникают в его тело, исцеляя нанесенный молниями урон. Затем они взялись за раны, полученные в ходе битвы. Сутра Подавляющей Ад обнаружила нечто знакомое и немедленно пришла в движение, вплетая эти благословения в меридианы юноши. Он перевел взгляд на Хун. Девушка пребывала в состоянии глубочайшего шока. Цзыхао не мог ее винить. Но как старший брат, он был обязан напомнить.

— Практикуй. Это невероятная возможность.

Он подкрепил слова действием, позволяя Пришествию Весны развернуться внутри его даньтяня и потянуться навстречу спасительному свету. В голове роилось множество мыслей и воспоминаний, но одну вещь он не забудет больше никогда.

Когда все остальные бросились наутек, а его отец в одиночку встретил гнев безумного бога, Хун осталась рядом. Она не сбежала. Практики сферы Небесного Человека сбежали. Старейшина сбежал. Прямая ученица тоже спасалась бегством. А Хун осталась. Он выжег этот поступок на собственных костях, рядом с любовью отца и бесконечной заботой своих братьев.

Люди устремились на пустое пространство вокруг брата Фу. Тянь узнал лекарей из госпиталя. Никакое небесное исцеление не могло скрыть того факта, что лекарь Пэй и брат Ван выглядели как восставшие из мертвых покойники. Вскоре к ним присоединились и другие. Боевые тети и дяди собирались вокруг старца. Тянь видел, как собравшиеся практики с тоской смотрят на мастера... а затем отворачиваются.

Цзыхао навсегда запечатлел эту сцену в своем разуме. В этот великий миг небеса снизошли на землю, Дао благословило древнего смертного, и общепринятые истины мироздания были опрокинуты, но они просто отвернулись. Они встали спиной к брату Фу и обнажили оружие. Лекари, интенданты, чиновники и настоящие чудовища поля боя крепко сжали клинки и вперили взгляды во тьму. Они приготовились умереть, чтобы защитить брата Фу в момент его трансцендентного перехода.

Это было слишком масштабно. Слишком много для одного человека. Тянь видел столько жестокости, столько пренебрежения, столько хладнокровного расчета со стороны Монастыря. Они уверяли в полной безопасности базы, заверяли, что поле битвы находится совсем в другом месте. Сколько людей погибло из-за их фатальной ошибки? Скольких они сочли приемлемыми потерями, чьи смерти не стали напрасными лишь при условии смерти Евнуха Хэя? Но ради брата Фу они отвернулись от шанса на собственное просветление и встали в караул.

Что он должен был делать? Что он должен был чувствовать? Прямо сейчас, что именно ему следовало испытывать?!

Двести лет накоплений ради одного единственного мгновения истинного величия. Свет потускнел, и звезды рассеялись, возвращаясь на свои небесные орбиты. Брат Фу опустился на землю. Все с той же белой бородой и мягким взглядом, но больше не хрупкий и немощный. Он стоял подобно древней сосне, прямо и гордо, выдержав испытание бесконечными зимами. В его глазах вспыхнул огонь, когда он окинул взглядом разрушенный Четвертый Склад Снабжения. Что именно он видел, кого искал, никто не мог даже предположить.

— ТЯНЬ ЦЗЫХАО, немедленно тащи сюда свою тушу! Непочтительное животное! Ни один мой сын не смеет использовать подобные выражения на публике, и УЖ ТЕМ БОЛЕЕ в присутствии старших. За все свои годы я не видел ничего более позорного! Посмотрим, не смогут ли эти старые кости вбить в тебя хоть каплю достоинства и приличий!

Последующие несколько дней превратились в сущий хаос. Множество людей отдавали Тяню железобетонные приказы. Ему велели оставаться на базе и не двигаться с места. Немедленно покинуть казармы и разбить лагерь у лечебницы. Вернуться обратно в казармы. Тотчас же отправиться во Внутренний двор или в какие-то отдаленные храмы. Ему приказали ни на шаг не отходить от Хун, после чего холодно сообщили, что он не увидит ее как минимум несколько десятилетий. Он вежливо кивал на каждое слово, соглашался на все условия и в итоге не делал ровным счетом ничего.

Никто не понимал ни единой чертовой детали происходящего, включая самих старейшин, и, насколько было известно Тяню, ни один из этих людей не имел права ему приказывать. Поэтому он оставался на базе и изо всех сил старался держаться поближе к старейшине Жую. Он больше не считал старейшину надежным, но как покровитель, Жуй был прямо заинтересован в сохранении жизни своего подопечного.

Куда большую тревогу вызывало количество людей, желавших видеть Тяня и Хун где угодно, только не рядом со старейшиной Жуем и новоиспеченным боевым дядей Фу. Особенно в свете скорого становления дяди Фу Прямым учеником, как только один из Даосских Мастеров сможет прибыть из Монастыря, чтобы забрать его.

Тянь прекрасно понимал политическую подоплеку и мог сделать некоторые догадки о сути проблемы. Однако, если подобный исход считался наиболее оптимальным с точки зрения надежд Монастыря... почему все вели себя как полные идиоты?

Тянь бродил по лагерю, проверяя, кто пережил битву, а кто нет. Брат Су в момент нападения находился за пределами базы, как и старшая сестра Бай. Брат Хван Три Ночи, научивший его столь многому в искусствах восприятия, битву не пережил. Его тело вытащили из-под горы демонических трупов. Даже в смерти топорики так и не покинули его рук.

Лекарь госпиталя брат Ван выжил, но полностью исчерпал свою жизненную энергию и нуждался как минимум в девяти месяцах на восстановление. Повреждения его меридианов могли не зажить никогда. Хотя Тянь был уверен в обратном. Тот небесный свет казался способным исправить абсолютно все. Юноша держал рот на замке. Ранения признали настолько серьезными, что брата Вана отправляли обратно в Западный Город для реабилитации. Боевая тетя У летела вместе с ним. Тянь так и не смог добиться прямого ответа о том, что с ней произошло, и ему не разрешили с ней увидеться. Ему лишь сказали, что она будет жить, и это уже было лучше, чем судьба многих других.

Лекарь Пэй выжил, но обзавелся новыми шрамами после обрушения защитных формаций госпиталя. Уродливые рубцы стянули его щеки и искривили губы, изуродовав и без того суровое лицо. Он не стал бить по лицу младшего послушника, предложившего ему высококачественную лечебную пасту для сведения шрамов. По слухам, он остановил руку в дюйме от лица идиота и произнес: «Тратить хорошее лекарство на царапину отвратительно, когда столько братьев и сестер борются за свои жизни. В тебе нет сердца лекаря. Уйди и никогда не возвращайся, чтобы мне не пришлось пачкать руки о нечто столь нечистое».

Брата Чжана из Зала Миссий нашли на линии обороны разрубленным на три части. В своей бюрократической манере он всегда был добр к Тяню. Истинный чиновник, но, тем не менее, настоящий брат. Когда защитный массив пал, он побежал в гущу битвы, а не прочь от нее. Брат Чжан оказал Тяню огромную услугу, удерживая Сыму подальше, отказываясь от мелких подарков юноши, но все же направляя старшего послушника на выполнение ценных заданий, требующих длительных поездок.

Сыма Юй во время атаки находился на базе. Тянь долго стоял над его телом. Приклеенный ко лбу талисман сиял так ярко, что обжигал глаза. Весь этот страх. Вся эта концентрация и борьба с моралью убийства собрата. Отвращение к глупости их вражды и отвращение к собственной решимости положить ей конец окровавленными клинками... все оказалось напрасным. Полная бессмыслица. В конце концов Пустоши забрали Сыму. Он не ушел тихо. Перед ним лежали тела двух убитых еретиков, и все его раны находились на груди.

Некоторое время Тянь задавался вопросом, не был ли Сыма сообщником лазутчиков. Возможно, он помогал тем, кто организовал этот рейд. Но имело ли это значение теперь? Этот человек был мелочным, жадным ублюдком. Он умер хорошо, если такое понятие вообще существует. Тянь больше не верил в хорошую смерть, хотя совершенно точно знал о существовании плохих.

Элегантный и мягкий брат Лун отказался видеться с Тянем и не стал ничего объяснять. Он кричал через дверь своей камеры, чтобы Тянь оставил его в покое, чтобы убирался прочь. И Тянь ушел. Вонь, доносившаяся из комнаты, била в нос, а голос утонченного юноши походил на вой раненого животного.

Сестра Ли с головой ушла в вино, заявляя, что никакое ремесло не способно исцелить трусость. Она поднимала тяжелые кувшины с крепким алкоголем одной рукой. Вторую оторвало по самое плечо. Конечно, можно было изготовить протез, но для мастера-ремесленника ее путь, возможно, был окончен навсегда. Если бы не живой пример брата Фу.

Братья Тяня оказались правы. Пройдут десятилетия, возможно, столетия, прежде чем Храм снова наполнится учениками. Война опустошила Внешний двор Западного Города. Она уничтожила всех послушников Внешнего двора на Четвертом Складе Снабжения, а ведь они являлись ключевым оплотом секты. Это составляло значительную часть от общей мощи Горы Древнего Журавля. Юноша думал, что они будут убиты горем. Но они не были.

В глазах послушников Десятой стадии горел первобытный огонь. Их шаги стали четкими и резкими, пусть порой и беспорядочными. Можно было увидеть, как старший брат внезапно срывается на истерический смех или слезы прямо посреди разговора без видимой причины. Другие занимали тренировочные площадки, доводя свои тела до абсолютного предела и даже дальше. Очередь у Павильона Писаний выстроилась такой длины, что Дисциплинарному отряду пришлось выделить постоянный наряд для поддержания порядка.

Младшая сестра Су сидела на крыше над входом. Рядом с ней стоял бункер с красной землей размером с мусорный контейнер, а на столике покоился длинный ланцет. Целыми днями она наблюдала за посетителями и восполняла запасы дротиков. И восполнять предстояло многое. Вдоль восточной стены Павильона выросли целые рифы и бастионы из мертвых демонов и еретиков. Исходящая от нее аура убийства была настолько густой, что даже самые буйные практики замолкали, входя в библиотеку.

Ей приходилось сидеть. Демон распорол ей живот и едва не отсек ноги. Она снова сможет ходить, но на это потребуется много времени. Впрочем, девушка не выглядела расстроенной. В ее глазах тоже плескалось безумие, пока дротики формировались с механической точностью и отправлялись в пространственные кольца.

Старик, воистину древний человек, давно потерявший всякую надежду на восхождение в сферу Небесного Человека, совершил прорыв. И не просто прорыв — он получил божественное откровение. Захватил частицу Дао и шагнул на небеса одним единственным шагом. Смертный сокрушил небесное и разбил вдребезги кару небес.

Надежда десятилетиями пытала практиков Десятой стадии. Все надеялись на чудо, но многие становились озлобленными и жестокими из-за неверия в возможность его обретения. А затем появился Фу. Старые истины рухнули. Надежда, казавшаяся столь издевательской и унизительной, стала осязаемой. Она ходила по базе и сидела в обеденном зале.

Тянь заработал репутацию невероятно доброго юноши с самым грязным ртом в секте, но обнаружил, что вполне способен с этим смириться. Названный отец публично признал его, и все остальные приняли этот факт как данность. Ради такого он был готов больше никогда в жизни не произнести ни одного вежливого слова. До этого, конечно, не дошло. Он стоял на коленях в руинах, внимательно слушал наставления, а по его лицу текли слезы, пока губы растягивались в улыбке такой ширины, что уголки рта грозили порваться.

Одной из неизбежных странностей стало постоянное внимание к Тяню со стороны старших братьев и сестер, которых он либо знал по госпиталю, либо с которыми его знакомили тамошние лекари. Они проявляли жгучий интерес к разговорам с ним, о нем и исключительно о нем. Их не интересовали его боевые искусства, только методы визуализации и личные ощущения. Они расспрашивали его о реакции на яркий свет и громкие звуки, о готовности сидеть с умирающими и весьма очевидном нежелании участвовать в нетворкинге и налаживании полезных связей, что являлось визитной карточкой жизни в секте.

Они продолжали допытываться о его амбициях. Прямой ученик? Даосский Мастер? Глава секты? Лекарь или старейшина? Генерал на страже границ или учитель для будущих поколений? Кем он хотел стать?

Вскоре дело дошло до того, что Тянь начал отвечать односложно или вежливо перенаправлять одних дознавателей к другим. Он наотрез отказывался верить в их искреннее желание помочь, как они сами заявляли. Будь это правдой, он бы сам попросил о помощи. Но он этого не делал.

Тянь не был настолько глуп, чтобы выкладывать всю правду. Он даже не был уверен в своем желании оставаться частью Монастыря. Только не после всего этого. Просто юноша не знал, кем еще он мог бы стать и куда пойти. Все, кто был ему дорог, находились здесь, но он больше не мог выносить их страданий. Его сердце разрывалось на части. Последняя битва почти сломала и его самого, пусть на теле и не осталось ни единой царапины.

Потребовался примерно месяц, чтобы ситуация более-менее улеглась, по крайней мере со стороны Монастыря. Тянь заметил, что патрули держатся очень близко к базе, а поставки припасов для восстановления прекратились почти на целую неделю. Дисциплинарный отряд был по горло занят пресечением даже мелких нарушений, и появился полуофициальный запрет на собрания более четырех человек вне рамок служебных обязанностей.

На базе с фиксированным временем приема пищи и крайне ограниченными развлечениями это была политика, изначально обреченная на провал. Еще одна деталь, не способствовавшая душевному спокойствию Тяня. Хотя он прекрасно понимал мотивы принимающих подобные решения. Послушники Десятой стадии все больше выходили из-под контроля. И дело было не только во внезапном появлении надежды. Дело заключалось в проповедях брата Фу и в его наставлениях при ответах на вопросы об откровении.

Дао брата Фу уходило корнями в учения Монастыря Древнего Журавля, но на практике существенно отличалось от них. Одно дело — рассуждать об аскетичной жизни, исполненной почти вселенского сострадания ради обретения силы, но что произойдет при появлении человека, который действительно воплотил это в реальность? С другой стороны, старейшины не могли просто сослать брата Фу в какую-нибудь глушь или спрятать в недрах Монастыря. Через несколько столетий он вполне мог возглавить саму секту. И хотя некоторые могли лелеять мрачные замыслы, кто захотел бы стать первым испытателем мощи человека, способного голыми руками развеять небесную молнию? Так или иначе, идеи брата Фу неминуемо распространятся по всей секте.

Спустя тридцать два дня после вознесения брата Фу их всех созвали, чтобы объявить о дальнейших планах Монастыря.