— Прошу прощения, я совершенно погрузился в собственные мысли! — Тянь Цзыхао поспешно вскочил на ноги и почтительно сложил руки перед новоприбывшими, осознав свою грубость лишь через добрый десяток секунд после того, как окружающие принялись на него глазеть, и согнувшись едва ли не под прямым углом.

— Вполне понятно, ведь вы только что вернулись из пустыни, не так ли? — произнес даос лет тридцати на вид, развитие которого Тянь определил на уровне седьмой стадии сферы Земного Человека, что для Хижины Бамбуковой Медицины делало этого человека весьма одаренным практиком.

— В некотором смысле так и есть, однако прошу простить, я упустил имя собрата-даоса?

— Хижина Бамбуковой Медицины, Цзюнь Пэнси, а это мой младший брат по учению Хэ Мучэнь. — Мужчина представил стоящего рядом спутника с болезненно-желтоватым цветом лица. В отличие от всех остальных членов секты на памяти юноши, этот Хэ носил засунутую за пояс широкую саблю и также находился на седьмой стадии. Тянь даже испытал легкое очарование при виде столь примечательной родинки прямо под левым глазом незнакомца, поскольку заклинатели с подобными отметинами встречались ему крайне редко.

— Рад знакомству с вами обоими, — снова поклонился юноша, в то время как Хэ Мучэнь лишь недовольно хмыкнул и отвел взгляд, а Цзюнь Пэнси вежливо сложил руки в ответном жесте.

— Даос Цзюнь приходится двоюродным братом сестре Линь, — вставил свое слово брат Ван.

— Вот как? Что же тогда привело вас в Хижину Бамбуковой Медицины? — поинтересовался Тянь.

— Видите ли, главная ветвь нашей семьи обосновалась на Горе Древнего Журавля, поэтому все побочные линии клана Линь рассредоточились по другим сектам королевства, а конкретно моя семья Цзюнь живет здесь уже около двенадцати поколений. — Он бросил взгляд на сестру Линь, которая лишь пожала плечами и неопределенно покачала рукой.

— Понимаю, я и не подозревал о столь невероятных масштабах клана Линь, так вы тоже занимаетесь выращиванием духовных трав?

— Вы и вправду совершенно ничего не знаете о нашем клане, не так ли? — Цзюнь Пэнси покачал головой под дружный смех остальных сидящих за столом.

— Боюсь, что нет, поскольку я вырос за пределами секты.

— Это многое объясняет, ведь по большей части мы являемся своего рода укротителями зверей, хотя правильнее было бы сказать, что мы помогаем животным и птицам ступать на путь духовной практики, а не используем их в боях, просто термин «укротитель» звучит гораздо привычнее.

— Поразительно, а чем же вы занимаетесь в остальное время?

Цзюнь Пэнси тихо рассмеялся и едва заметно расправил плечи, а краем глаза Тянь заметил совершенно аналогичное движение со стороны сестры Линь.

— В остальное время мы помогаем животным пробудить их духовный разум, так что если вам доводилось встречать зверя-хранителя какой-либо секты или практически любое другое разумное создание, то с огромной долей вероятности именно выходец из клана Линь поспособствовал его пробуждению.

— Простите, ваш клан наделяет зверей разумом и учит их говорить? — Тянь испытал необъяснимое чувство, словно мир на мгновение оступился, не позволяя его сознанию угнаться за столь внезапными открытиями.

— Слово «наделяет» звучит слишком громко, мы лишь тренируем их и направляем в духовном развитии. Если же зверь обладает скрытым потенциалом к раскрытию духовного интеллекта, мы помогаем ему разобраться в собственных желаниях, и когда он твердо решает вступить на этот тернистый путь, мы прикладываем все усилия для его пробуждения, позволяя отказаться от звериных инстинктов и приблизиться к человеческому образу мысли.

Тянь Цзыхао покачал головой в попытке осмыслить услышанное и задаться вопросом о том, как много животных вообще способны к практике и не стоит ли ему теперь всерьез задуматься о вегетарианстве.

— Но зачем животному с потенциалом к пробуждению духовного разума отказываться от такой возможности? — поинтересовалась сестра Су.

— Во-первых, их скорость развития значительно падает, а страдания многократно возрастают, поэтому гораздо уместнее спросить, почему они вообще решают пробудиться, — улыбнулся Цзюнь Пэнси.

— Скорость развития падает? — в голосе брата Вана слышалось откровенное недоверие.

— Именно так, можете спросить кузину Линь, если сомневаетесь. Взгляните на это с такой стороны: практикующий в дикой природе зверь неукоснительно следует своим инстинктам, и сам процесс его развития настолько близок к идеалу, насколько это вообще возможно в его условиях, тогда как людям порой не хватает подобной мудрости или удачи. Зверь лишен посторонних мыслей, его волнуют лишь еда, укрытие, хищники и продолжение рода, причем последнее беспокоит большинство видов лишь в определенное время года или даже раз в несколько лет. Человеческий же разум переполнен бесконечным шумом и страстями.

С этим утверждением Тянь не мог не согласиться.

— Еще чаю, даос Тянь? — послушница Шу Сяолин указала на заварочный чайник.

— С удовольствием, благодарю вас, — улыбнулся юноша и протянул свою пиалу. Беседа вокруг них продолжала набирать обороты, постоянно возвращаясь к обсуждению достоинств самосознания в противовес животному отсутствию эго. Тянь рассудил, что ему еще очень далеко до формирования сколь-нибудь весомого мнения на этот счет, ведь хоть он и любил поразмыслить, временами ему жизненно необходимо было отключать голову, так какое он имел право судить о превосходстве одного пути над другим?

— Даоса Тяня многое тяготит, поэтому осмелюсь спросить... — Шу Сяолин придвинулась чуть ближе, сохраняя мягкий и тихий тон.

— Боюсь, мои мысли слишком мрачны для чайного стола, ведь выдались не самые лучшие... — юноша попытался вспомнить, сколько же лет ему было в момент ухода из храма, двенадцать или тринадцать, причем второй вариант казался более верным, а значит, он провел во внешнем мире почти два года, — это были очень тяжелые два года.

— Вы все это время находились в Пустошах?

— Практически безвылазно, а жестокость там была подобна песку, проникающему абсолютно повсюду. — Он горько усмехнулся. — Похоже, она проникла даже в мой разум.

— Но разве вас как лекаря не должны были оградить от всего этого? — робко спросила девушка.

— Я не был лекарем, я служил простым санитаром: мыл полы, перекладывал пациентов, следил за приемом лекарств, менял окровавленные бинты и занимался прочими подобными вещами. Я таскал трупы в печи для сожжения, успокаивал обезумевших от боли собратьев по секте, сидел рядом с ранеными и умирающими, и это лишь во время пребывания на базе. На самом деле я не так уж часто ходил в патрули по сравнению с остальными, но все же...

— Это было ужасно? — ее голос стал еще тише.

Ужасно? Безусловно, это было именно так, как и многие другие вещи в этом мире. Ужасно, отвратительно, жестоко, глупо. Какими же дешевыми казались теперь все эти слова. Как объяснить каково это сражаться с настоящими чудовищами и чудовищными людьми, наблюдая за тем, как твои братья и сестры по секте получают страшные раны и гибнут ради цели, которую ты даже не в силах постичь? Как объяснить, что тяжелее всего было не просто пережить весь этот кошмар, а вернуться домой, в мирную жизнь к людям, способным представить себе весь этот ужас лишь в том случае, если их заставят об этом задуматься, чего они никогда не делали по собственной воле.

Как объяснить чувство предательства со стороны тех, кто никогда тебя не встречал, никогда о тебе не слышал и при этом, несомненно, считал себя великим патриотом?

Юноша сделал долгий глоток чая, позволяя сладкому вкусу и цветочному аромату проникнуть в самое нутро, а чайной ци унести с собой часть душевной горечи. Напиток и впрямь оказался превосходным и заслуживал вдумчивого наслаждения. Тянь Цзыхао тяжело вздохнул и с тихим стуком опустил маленькую фарфоровую пиалу на каменный стол.

— Простите, я правда не хочу об этом говорить, и при всем моем безграничном уважении, вы просто не сможете меня понять, а я совершенно не желаю, чтобы вы когда-либо постигли этот опыт наяву.

— Но почему? — в ее глазах мелькнула неподдельная обида.

— Потому что ради этого понимания вам пришлось бы пережить то же самое, что и нам, а вы кажетесь очень хорошим человеком, так с чего бы мне желать вам подобной участи? — Тянь попытался выдавить из себя улыбку, но вышло довольно скверно.

— Лично у меня нет ни малейшего желания вникать в мысли труса. — Болезненно-желтый Хэ Мучэнь презрительно фыркнул с противоположной стороны стола.

Беседа за столом оборвалась столь резко, словно всем присутствующим разом перерезали глотки.

— Стоило делам принять скверный оборот, и ты тут же раскис от жалости к себе? Какое жалкое зрелище, — Хэ Мучэнь даже не удостоил Тяня взглядом, продолжая громко прихлебывать свой чай.

Тянь и Шу Сяолин разговаривали вполголоса, но все собравшиеся за столом были заклинателями, поэтому мерзкий мечник без труда подслушал их разговор.

— А вам-то самому известно хоть что-нибудь о скверном обороте дел, даос Хэ? — вкрадчиво проворковала сестра Хун гладким, словно шелк, голосом.

— Ха, а кто, по-вашему, сдерживает местных бандитов, пока вы прохлаждаетесь в пустыне и играете в кошки-мышки с жалкими еретиками?

— Уж точно не вы, — Тянь был искренне горд тем, как ровно звучало его дыхание и как спокойно лежали его ладони на каменной поверхности, — я скорее поверю в боевые заслуги младшей сестры Шу, чем в то, что вы хоть раз пачкали кровью свою саблю.

— Неужели? Разве в здешних краях водится много бандитов? — поинтересовалась сестра Су, и не знающий ее человек вполне мог бы упустить убийственную остроту, сокрытую за этими невинными словами.

— Больше не водится, — Хэ Мучэнь прикончил свой напиток с громким хлюпаньем и, похотливо ухмыльнувшись, ткнул пиалой в сторону Шу Сяолин. — Налей-ка еще.

Девушка молча наполнила его чашу, а Тянь даже не взглянул в ее сторону, прекрасно ощущая исходящие от нее волны жгучего стыда.

— Практики сабли славятся своей прямолинейностью и властностью, и я вижу, что даос Хэ в полной мере соответствует этому образу, — тон брата Вана звучал на редкость дружелюбно. Тянь не мог вспомнить ровным счетом ничего о его боевом прошлом, да и вообще не знал о здоровяке ничего конкретного, что казалось весьма забавным. За много часов бесед крупный мужчина не проронил ни слова о себе после первоначального знакомства. Для человека, ведущего себя столь небрежно, он проявлял поразительную осторожность, что наводило на весьма интересные мысли, над которыми Тянь непременно поразмыслит, как только в его голове утихнет непрекращающийся крик.

Старейшина Фэн недвусмысленно разрешила им обмениваться наставлениями с послушниками Хижины Бамбуковой Медицины, что в контексте происходящего звучало как весьма прозрачный синоним слова «спарринг».

— Я вижу вещи предельно ясно и говорю без обиняков, а все несогласные со мной — круглые идиоты, чье недовольство моими суждениями является лишь проявлением их собственной слабости. — Хэ Мучэнь сделал еще один глоток и довольно причмокнул губами. — Неплохой чай, но вино было бы куда уместнее, ведь крепкое вино — это вода для настоящего воина!

«Какое поразительно наглое бахвальство перед лицом практика Девятой стадии. Или он думает... он действительно так думает. Сестра Су находится на девятой стадии, но сейчас она недееспособна и не может вступить с ним в бой. Если в драку полезет брат Ван, это сочтут издевательством над слабым. Сестру Хун этот мерзавец и вовсе ни во что не ставит, даже не смотрит на нее, словно она какая-то мерзость. Так что, само собой разумеется, он собирается бросить вызов мне. Я на одну стадию слабее и, возможно, вдвое младше, но он непременно найдет какое-нибудь нелепое оправдание, чтобы сгладить разницу в силе».

Юноша сделал медленный вдох и перевел взгляд на своих товарищей по секте. Сестра Хун ответила ему таким яростным взором, что Тянь едва не подскочил на месте, сразу поняв, что девушка пришла к совершенно аналогичным выводам. Он уже открыл рот, чтобы вмешаться, но воительница его опередила.

— Как забавно, а я как раз подумала, что единственный способ для вас набраться смелости зарубить обычную курицу — это напиться в стельку, и вот вы сидите здесь, столь прямолинейно и властно подтверждая мои догадки. — Хун Лижэнь одарила ублюдка поистине леденящей «улыбкой». — Я перешагивала через трупы с пяти лет, а своего первого еретика убила еще до того, как мне исполнилось двенадцать. Я провела в полевых условиях добрую половину своей жизни, пока вы просиживали здесь штаны, размахивая игрушечной сабелькой с таким видом, будто совершили нечто великое и заслужили хоть каплю уважения от настоящих воинов.

— Ароматный чай, — девушка допила свой напиток, — но недостаточно ароматный, чтобы перебить вонь трусливой суки. Когда мочишься в штаны бессчетное количество раз, этот запах намертво въедается в кожу, и сколько ни трись мочалкой, он никогда не выветрится до конца, хотя вы, судя по всему, с мылом и вовсе не в ладах.

— Вот только вы не станете бросать мне вызов, — она оперлась на стол, подперев подбородок кулаком. — Вы придумаете какую-нибудь дерьмовую отговорку о том, что это ниже вашего достоинства, или что вас обвинят в издевательстве над девчонкой, или выплюнете любую другую столь же прозрачную ложь. Или, что еще хуже, вы действительно в это верите, а единственная причина подобной самоуверенности кроется в том, что ни одна женщина не сочла нужным вбивать в вас манеры. Даже родная мать не посчитала вас достойным нормального воспитания, и знаете что? Она была абсолютно права.

— Да как ты смеешь... — захрипел от гнева и резко вскочил на ноги Хэ Мучэнь, чье лицо приобрело поразительную гамму оттенков, начиная от белизны дохлой рыбы и заканчивая багровым цветом потрохов сороконожки. В любой другой ситуации Тянь с радостью сопоставил бы эти цвета с различными недугами из своих медицинских трактатов, но даже в них не находилось диагноза, достаточно сурового для того, что сестра Хун проделывала со своей жертвой.

— Позволь мне прервать тебя прямо сейчас, Хэ, пока ты не ляпнул нечто такое, что приведет к твоей безвременной кончине, — Тянь медленно поднялся из-за каменного стола. — Мне дозволено обмениваться наставлениями, так почему бы нам не пропустить всю эту ложь о причинах, по которым ты якобы не можешь сразиться с сестрой Хун, равно как и все это напыщенное позерство в попытках заставить меня биться с противником более высокой стадии. Ты абсолютно прав, я действительно смею сражаться выше своего уровня, по крайней мере, если моим противником выступаешь ты. И хотя мне не доводилось видеть в деле брата Вана, могу смело заверить, что в случае схватки с сестрой Су твои останки пришлось бы собирать шваброй и ведром, поэтому никто и не ждет, что у тебя хватит смелости бросить вызов кому-то сильнее себя.

— Прошу прощения за то, что ранее произвел на вас дурное впечатление, ведь обычно я предельно вежлив. Смею заверить, что я не имел ни малейшего намерения оскорбить Хижину Бамбуковой Медицины или собрата-даоса Цзюня, и даже готов проявить толику вежливости к этому Хэ. — Тянь улыбнулся и виновато поклонился остальным сидящим за столом. — Итак, есть ли здесь кто-нибудь, кому он небезразличен настолько, чтобы утащить его отсюда прежде, чем я переломаю ему кости на глазах у всех его знакомых?