В темноте сгущалась тишина. Солнце проделало свой путь по небесному своду, заставив крохотную лужицу света скользнуть по дну пещеры. Тянь был не в состоянии разговаривать, да и Хун находилась в немногим лучшем состоянии. Юноша чувствовал, как дедушка Цзюнь сидит рядом, похлопывая его по плечу, или просто окутывает своим утешающим призрачным присутствием.

— Я… знаю, кто моя семья. Их убила родня Лижэнь. От меня не отказывались. Меня хотели оставить. Яростно защищали. За меня отомстили, когда я «умер», пусть даже самым нелепым и жестоким способом, какой только можно представить. Меня «убила» семья сестры Лижэнь. Из-за ее родных я покрылся ожогами и оказался на свалке. Вся эта боль. Все это одиночество и страх. Голод. И все потому, что ее семья сделала выбор.

— Должен ли я винить их? Или это следствие того, что моя семья, судя по всему, состояла из еретиков? Или тех, кто был достаточно близок к еретикам, чтобы не было никакой разницы. Винить ли тех, кто довел семью Хун до подобного отчаяния? Осуждать ли систему и Гору, которые давили на людей, а те давили на других людей, или такова уж человеческая природа? Безмозглые животные, причиняющие боль.

Цзыхао провел половину своей жизни в обществе практиков. Половину жизни размышлял о Дао и его истинном смысле. Ему было комфортно созерцать необъятные просторы вселенной. Тревожили его только люди. Они его пугали. Тело юноши до сих пор помнило брошенные ими камни.

Люди оставались животными, несущими боль. Иногда заклинатель забывал об этом. Сидя у одного костра с Лижэнь, разделяя трапезу со своими братьями, работая бок о бок с собратьями по секте над решением проблем, он начинал верить, что в людях есть нечто иное. Нечто лучшее и более благородное.

Практик попытался сосредоточиться на дыхании. Позволить диафрагме расшириться, наполняя воздухом легкие и живот. Прогнать по кругу ци, превратить ее в жизненную энергию. Дать телу исцелиться. Выдох. Попытаться выдохнуть вместе с воздухом бурю мыслей и эмоций.

Он ненавидел свою родную семью. Ненавидел их за то, что они выбросили его. За то, что сочли его мусором и швырнули в помойку к остальным отбросам гнить заживо. За то, что решили, будто он слишком болезненный и уродливый, чтобы оставлять его в живых, совершенно не заботясь о его предсмертных муках.

Вдох и выдох, вдох и выдох. Краешек сознания всегда должен оставаться прикованным к дыхательному циклу.

Но это оказалось ложью, не так ли? Истинная правда заключалась в том, что он был желанным и любимым. Его мать действительно пыталась убить его, так как прекрасно знала, насколько жесток этот мир к проигравшим. Они не отличались праведностью, но изо всех сил старались быть хорошими родителями для своего ребенка.

Вдох и выдох, вдох и выдох.

Будь на их месте любая другая семья, любой другой человек, последовала бы смерть на месте. При первой же встрече.

Вдох и выдох.

Но это были не какие-то чужаки. Это была сестра Хун. Выбор ее родителей диктовался желанием убедиться, что их дочь выживет. Спасти себя в том числе, но ее в первую очередь.

Король Призраков Чжун когда-то задавался вопросом, просто ли он изучает Дао, или истинно верит.

Здесь, во тьме, израненный и одинокий, верил ли он, Тянь Цзыхао, на самом деле?

Его дыхание оборвалось.

Истинно ли он верил?

Юноша рассуждал о братстве. Он считал себя искренним, думал, что готов умереть за своих собратьев по секте. Он искренне полагал, что верит в Дао и единство всего сущего. Провозглашал свою приверженность Трем Сокровищам Дао, воспевающим Сострадание, Бережливость и Смирение. В это было так легко верить, сидя на залитой солнцем скамейке у тренировочных площадок.

Теперь же он оказался в темном месте. Свет лился сверху, но не касался его изломанного тела.

Верил ли он по-настоящему прямо здесь и прямо сейчас?

Если он принимал все те писания и наставления, то его боль и страдания обретали смысл. Они послужили спасению жизни Лижэнь. Девушка об этом не ведала. И он сам не подозревал. Но так оно и было. При истинной вере она всегда оставалась его сестрой. Если он принимал эту мысль, зачем тогда горевать? Зачем ненавидеть то количество мук, через которые пришлось пройти? Разве не был он готов страдать и умереть за нее? Она-то была готова отдать за него жизнь.

Род Хун нес ответственность за принятые решения, однако сами эти решения формировались под гнетом чужого выбора. Несомненно, ему следовало сосредоточиться на истоке, а не на конечном результате.

Ему очень хотелось в это верить. Вот только он до сих пор чувствовал зловоние свалки. Ощущал на языке вкус гнилых овощей, личинок и той грязи, которой приходилось питаться. Порой заклинатель неосознанно вздрагивал от мысли, что любое лишнее движение вызовет жгучую кару ожоговых шрамов. Он постоянно ожидал боли, живущей глубоко в памяти.

Тело оказалось далеко не таким просветленным, как разум. Впрочем, и разум не ощущал особого просветления. Все красивые слова попросту плавились в остатках того безжалостного огня.

Ему было плевать на мертвую так называемую семью. Его волновала лишь собственная боль. Практик поднял руки, разглядывая их в тусклом свете. Теперь они стали крепче. Он понимал, что после полного исцеления из пещеры выйдет человек куда более могущественный, чем тот, что вошел в нее. За это придется расплачиваться. Останутся последствия. Юноша прекрасно знал свое тело и уже чувствовал некую неправильность в его работе. И все же он станет сильнее.

Вот только новых пальцев у него не вырастет. Их отгрызли крысы, решившие, вероятно, что перед ними труп. Неудивительно, что дедушке пришлось потратить всю свою энергию на исцеление отравления свинцом. Неудивительно, что дедушка так ненавидел алхимиков. Любящая мать собственными руками вложила пилюлю ему в рот.

Способен ли он применить ту же логику, что сработала с сестрой Лижэнь, и принять семью Хун как свою собственную?

Нет. Ни сейчас. Ни когда-либо вообще. Широта взглядов не могла простираться настолько далеко, к черту единство Дао. Его семья не доставалась столь дешево. В ней состояло всего три человека, не считая его самого. Дедушка, настоящий отец и Лижэнь. Забудьте о роде Хун, он даже клан Ся не желал признавать своей родней.

Мог ли он простить семью Хун за ту боль, что они ему причинили?

Нет. Совсем нет. Он не знал «семью Хун». Он знал Лижэнь. И однажды встречал ее бабушку. Бабушка Хун не понравилась ему еще тогда, а все услышанное о ней впоследствии заставило его уважать и любить старуху еще меньше.

Мог ли он простить саму Лижэнь?

Простить ее за что? Что именно она сделала? Ей было шесть лет, как и ему. Она ничего не ведала о произошедшем. Узнав правду, девочка пришла в ужас. И пребывала в ужасе до сих пор. Она неустанно трудилась, сражалась, ставя на кон собственную жизнь, дабы подобное больше никогда не повторилось. Послушница раз за разом доказывала свою готовность пожертвовать ради него собой. И она действительно пыталась умереть за него. Чего еще он мог от нее требовать?

Однако ему было больно. Он годами жил в агонии. Боли скопилось так много, и длилась она так долго, что юноша забыл, каково это — жить без мучений. Жить означало страдать. Таков был закон свалки. Но он покинул это проклятое место. Исцелил свою боль. Многократно перестраивал телесную оболочку, дойдя до той точки, когда стал совершенно иным человеком, разительно отличающимся от того ребенка, что выковыривал личинок из собственных гноящихся ран и совал их в рот, пытаясь проверить, вкусные ли они.

Ему все еще было больно. Ранили воспоминания. Давила пронесенная сквозь годы боль. И эта девушка принадлежала к роду Хун. Она была Хун Лижэнь. Ее семья сделала еретический выбор в пользу того, что их жизнь станет лучше, если его жизнь превратится в ад. Род Хун убил тех, кто произвел его на свет и заботился о нем в первые годы. Именно семья Хун выбросила его на помойку. А она была Хун Лижэнь.

И вот теперь, прямо сейчас, в этом темном месте, в единственном настоящем моменте, когда он оказался волен выбирать, во что же он верил?

Пещера хранила безмолвие. Буря в разуме заглушала любые другие звуки.

— Брат? Брат Цзыхао?

Внезапный шум разорвал тишину. Заклинателю потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что это человеческий голос, обращающийся к нему.

— Да?

— Ты перестал дышать. На… прошло почти двадцать минут. Я знаю, что ты способен задерживать дыхание надолго, но я… — ее голос оборвался на неловкой ноте.

Девушка испугалась, что он умер. Что скопившиеся раны окончательно его добили.

Он не мог простить семью Хун. Вероятно, он никогда не сможет простить этот род.

— Лижэнь?

— Кто ты…

— Помолчи и послушай. Я прощаю тебя.

— Правда? За что? — раздался голос из растерянного молчания.

— За то, что ты принадлежишь к роду Хун. За то, что понимаешь всю чудовищность выбора своих родителей. За то, что вынесла «заботу» собственной бабушки. За то, что все еще любишь часть Монастыря и его обитателей. За то, что веришь в свою способность изменить положение вещей, когда все остальные потерпели неудачу. За то, что цепляешься за добродетели, когда они кажутся такими отвратительными. От имени того мертвого мальчика и, черт возьми, от себя лично, я тебя прощаю.

Раздался приглушенный звук. Нечто среднее между сдавленным стоном и всхлипом.

— Такое невозможно простить. Да и в любом случае, ты не тот, у кого мне следует просить прощения.

— Я лучший из тех, кого ты когда-либо сможешь получить, — улыбнулся Тянь. — Кроме того, разве не ты без конца твердила мне о своих сожалениях? Что ж, теперь я тебя услышал. Мальчик из клана Ся погиб в том пожаре. Он отправился навстречу новой, куда более счастливой жизни. Поэтому от имени живых и мертвых я прощаю тебя.

— Впрочем, на твою семью это не распространяется, — добавил юноша, когда демон честности заставил его нарушить повисшую тишину, в которой он слышал лишь запах соленых слез безмолвной Лижэнь. — Без обид, но как только я стану достаточно сильным, то обязательно помочусь в вино твоих родителей, а твою бабушку в одну темную ночь изобьют до полусмерти. Это будет просто чудовищная жестокость и полное разрушение всяких приличий вместе с уважением к старшим. А когда старая карга исцелится, я проделаю это снова. Думаю, я буду чередовать походы в винный погреб по нужде с избиением твоей бабушки до комы на протяжении десяти или двух лет, чтобы по-настоящему встроить этот ритуал в мою духовную практику. Надеюсь, мне не нужно объяснять причины.

Заклинатель так и не смог заставить себя рассказать ей правду. Если она до сих пор ничего не поняла, он не хотел раскрывать карты. По крайней мере, не сейчас. Не тогда, когда все душевные раны были еще так свежи.

Потребовалось несколько дней, чтобы исцелиться в достаточной мере для передвижения. Лижэнь настояла на том, чтобы выкопать отхожую яму и отгородить ее куском ткани. Тянь не возражал, вот только таскать свое тело туда-сюда для раскопок, не тревожа при этом сломанный таз, оказалось совершенно невыполнимой задачей. Боль не отступала. Впрочем, юноша терпел, лишь бы не ловить на себе испепеляющие взгляды Лижэнь. За время ожидания обнаружилось несколько весьма интересных вещей.

— Я стала более гибкой. Смотри, я могу отогнуть палец назад на девяносто градусов. Жутковато, — голос Лижэнь звучал так, словно девушка разрывалась между смехом и раздражением.

— И что? Пальцы так и работают. Разве раньше ты этого не могла? — заморгал Тянь. Неужели ее тело получило еще какие-то повреждения? Или это очередное доказательство травмы мозга? — Здоровые пальцы сгибаются до упора как назад, так и вперед. Видишь?

Юноша отогнул указательный палец назад до тех пор, пока ноготь не коснулся тыльной стороны ладони.

— О, какая мерзость! Прекрати.

— Прекратить что? Иметь нормальные пальцы? У меня их все еще на три меньше, черт возьми…

За этим последовало весьма продуктивное препирательство. А спустя какое-то время…

— Если на мгновение забыть о твоих странных и неправильных пальцах, я думаю… У меня даже нет подходящих слов. Словно объем ци, который могут вместить мое тело и даньтянь, увеличился. Такое чувство, будто у меня появилось больше места для хранения жизненной энергии, если в этом есть хоть какой-то смысл. В чем я совершенно не уверен, — Тянь пошевелил рукой.

— Я собиралась сказать нечто подобное. Не больше жизненной энергии, но теперь она кажется более плотной. Может быть, более чистой? Но определенно плотной. Это похоже на переход от прохладного воздуха к ледяному туману, текущему по меридианам, — Хун тоже пошевелила рукой. По мнению Тяня, вышло у нее значительно менее плавно, чем у него.

— Может, это как-то связано с тем, что мы обменялись кровью и жизненной энергией? Я тоже чувствую, как жизненная энергия циркулирует во мне быстрее.

— Это ведь хорошо. Наверное?

— Да, скорее всего, но все это очень странно. Я имею в виду, что моя жизненная энергия циркулирует быстрее. Она словно с ускорением движется по телу. Я даже не знаю, как это толком объяснить, — Тянь замахал руками в воздухе, пытаясь продемонстрировать свою мысль. И, разумеется, потерпел неудачу.

— По-моему, ты все прекрасно объяснил.

— Нет, ты не понимаешь. Это странно. Моя ци не циркулирует с такой бешеной скоростью.

— Да. И что с того?

— Не знаю. Это просто странно, — пожал плечами Тянь.

— Хм. Есть еще какие-нибудь изменения?

— Наверное. Мне кажется, я стал немного легче? Может быть, твоя кровь, наполненная ци ян, каким-то образом облегчила мой вес.

— Вполне возможно. Я действительно чувствую себя довольно тяжелой, за исключением мест переломов. Может, мы как-то поменялись свойствами или типа того, — девушка приподнялась на одном локте. — Тс-с-с. Угх. Дай-ка я посмотрю…

Она замолчала. И Тянь счел эту паузу весьма многозначительной.

— Ты можешь просто… лечь ровно на минутку. Я имею в виду, вытянуть ноги. Да, вот так.

Послушница снова погрузилась в молчание.

— И? — поторопил ее Тянь.

— Итак. Возможно, именно моя ци сделала тебя легче. Ну, теперь это уже твоя ци. Твоя… возросшая ци ян. Которая в долгосрочной перспективе поможет тебе вытянуться. Так что на самом деле, если вдуматься, это очень даже хорошо. Крайне позитивный момент.

— Сестра?

— Просто… сосредоточься на этом будущем росте. Представь те великолепные виды, которые откроются тебе с высоты шести с лишним футов. Как внушительно ты будешь выглядеть с журавлихой на плечах, расправляющей крылья в своем превосходстве.

— Сестра?!

— У меня нет хороших новостей, брат Цзыхао. Ты… немного съежился. Слегка уменьшился в размерах. Пока что. Я уверена, что скоро ты обязательно подрастешь.