Тянь обрушился на врагов внезапно и яростно. Он с голыми руками врезался в толпу рядовых разбойников, слегка пригнувшись, словно пытаясь скрыться от глаз вооруженного луком главаря. В какой-то степени так оно и было. Подобная уловка позволила легко скрыть бросок и извилистую траекторию Императорских Небесных Ласточек.

Невидимые дротики вонзились в лучника, два в правый глаз, один в левый, заставив мужчину с воплем рухнуть на колени. Юноша выругался и вырвал оружие обратно резким рывком жизненной энергии. Он находился слишком далеко от цели. Рана оказалась не смертельной. Слишком много силы рассеялось в полете.

Практик медленно выдохнул. Из-за щитов на него обрушивались топоры, а поверх них кололи копья. Плотный строй. Армейская выучка. Здесь чувствовалась военная школа, пусть даже на вид и по запаху эти люди оставались обычными бандитами. Заклинатель ударил ногой по щиту снизу вверх и внутрь, подбрасывая привязанного к нему разбойника в самый центр вражеского строя. Образовалась брешь. Затем Тянь оказался внутри, и люди начали умирать.

Бледная рука перехватила опускающийся топор прямо под обухом и мягко перенаправила его в бок копейщика. Щит получил легкий толчок в направлении своего же движения, и голова щитоносца встретилась с копьем, нацеленным в Тяня. Падающий воин увлек за собой древко, зацепив другого разбойника за ухом. Прежде чем ошеломленный враг успел защититься, чересчур размашистый удар топора разрубил ему шею.

Это был стиль боя его отца. Того человека, которого он даже сейчас считал своим настоящим родителем. Течь подобно воде, не нападая самому, а позволяя другим нести последствия их собственных действий против тебя. Принимать все и ничего одновременно.

Тянь владел этим искусством далеко не так искусно, как брат Фу. Совсем не так. Однако он усердно тренировался и уже применял подобный подход в сражениях. Ему тоже нравилось течь, не думая, а лишь чувствуя. Быть открытым этому прекрасному и ужасному миру. Прямо сейчас он открылся потоку стихий, несущемуся сквозь бандитов, предвидя каждое событие за полсекунды до того, как сдвинутся мышцы и взмахнет оружие. Рубящие сабли представляли куда большую угрозу для своих владельцев, нежели для него самого.

В душе юноши поднялась холодная ярость, жгучий гнев, от которого сердце заледенело. Он не хотел использовать навыки отца. Не хотел использовать ничего из арсенала Храма. Тянь переключился на Подавляющие Дракона Ладони. Внутренняя духовная практика, служившая основой этого искусства, все еще оставалась слишком малознакомой, но сами стойки, движения и удары не представляли особой сложности. По крайней мере некоторые из приемов. Ему просто придется действовать чуточку осторожнее.

Произошло перестроение от инь к ян, от реактивности и принятия к инициативе и подавлению. Практик удивленно крякнул, осознав, как полностью изменились его дыхание и стойка, а вместе с ними и образ мышления.

Пальцы правой руки Тяня подогнулись, но сама ладонь осталась открытой на манер кошачьей лапы. Она молниеносно устремилась к сердцу вооруженного копьем бандита. Левая рука юноши скользнула сбоку и зацепила врага изнутри. Сердце оказалось раздавлено, почка уничтожена, и от этой атаки невозможно было уклониться на столь близком расстоянии, со стороны напоминающем дружеские объятия.

Удивительно, как можно смотреть прямо на человека и совершенно его не видеть. Тянь знал, что смотрит на угасающий в глазах противника свет, но не замечал самого мужчины. Он видел лишь собственное отражение. Бледное. Равнодушное. Покрытое чужой кровью, с длинными волосами, рассыпавшимися по плечам. Он выглядел безумным. Совершенно безумным.

Чья-то сабля обрушилась на его голову с куда большей скоростью и уверенностью, чем удавалось остальным разбойникам. Оружие все равно промахнулось, скользнув мимо, а затем отступило, когда Тянь не глядя увернулся от рубящего удара и сместился для проведения контратаки.

— Ко мне! Собирайтесь ко мне, парни! Передавайте раненых назад и продвигайтесь вперед. Отряд Волка, марш в цитадель. Поддержите отряд Гадюки. Остановите ее! Не дайте ей уйти! Вы меня слышите? Если хотите жить, СРАЖАЙТЕСЬ! Будьте вы прокляты, держите строй, если вам дорога жизнь! — проревел главарь бандитов.

— Этого будет недостаточно. — Тянь слышал тишину в укрепленном здании. Ощущаемые им ауры практиков сократились до одной-единственной знакомой. — Они все мертвы. Если вы побежите, я не стану вас преследовать. Но если вы поднимете на меня оружие, то умрете. — Юноша говорил спокойным разговорным тоном, однако звук разносился далеко, достигая ушей каждого на поле брани. Главарь Девятой стадии замер.

— Ты серьезно?

— Да. Отдайте мне птицу, и я позволю вашим людям уйти без оружия. Правда, я не могу дать никаких гарантий насчет той, что сейчас крушит вашу базу. Я просто не люблю бандитов. Она же вас ненавидит.

Главарь на секунду заколебался.

— Твои люди не смогут меня остановить. Тебя тоже будет недостаточно для этого. Как и твоих соратников-главарей. И любой мерзости, что скрывается в той базе. И тех, кто за вами стоит. Дай мне то, что я хочу, и, возможно, останешься в живых. Сразись со мной, и ты наверняка умрешь.

Предводитель разбойников уже начал было огрызаться в ответ, как вдруг на землю с грохотом посыпались щиты. Упали копья. По богатой железом земле застучали ноги. Более слабые бандиты не горели желанием сражаться насмерть. Они побросали оружие и бросились наутек.

— Как думаешь, хоть кто-нибудь из них остановится, чтобы забрать женщин и детей? — спросил Тянь у главаря.

— Нет.

— Жаль. Я был о них лучшего мнения.

— Женщины и дети уже эвакуированы в старые шахтные туннели.

— А теперь я стал лучшего мнения о тебе.

— Достаточно, чтобы... закрыть глаза на все это досадное недоразумение? — осторожно подбирая слова, спросил главарь.

— Нет, — Тянь покачал головой. — Потому что у меня есть вопросы, и в зависимости от ответов я могу просто убить тебя, несмотря ни на что. Начнем с того... найду ли я мертвых детей за тем частоколом?

— Меня зовут Дугунь Жоу, я Военный Вождь Ополчения Железного Хребта. С кем я сражаюсь? — тяжело вздохнув, главарь медленно поднял саблю и щит.

— Я бы сказал тебе, но кто бы сказал мне? Я еще толком не решил. Иногда имя — это слишком тяжелая ноша.

— Убит безымянным безумцем, — рассмеялся бандит. В этот момент Тянь почувствовал, как погасло дыхание одного из практиков Девятой стадии. Юноша предположил, что это был главарь с алебардой. Вторая аура, и без того слабая, истончилась до едва заметной нити. Лижэнь оставила кого-то цепляться за жизнь. Похоже, у нее тоже имелись вопросы.

— Не эксперты Королевства, не Государственный Наставник, не странствующий герой, не благородный мастер и не какой-нибудь старый монстр, спустившийся с Горы, а безымянный мальчишка. Какая насмешка! Какая нелепость! Неужели это все, чего стоит жизнь этого Жоу? Неужели это вся удача, которую даровали мне небеса?

— Да, — кивнул Тянь.

Стремительный рывок перенес Тяня прямо к груди здоровяка. Щит бандита стоял перед ним словно стена, сабля взмыла над головой. Разбойник твердо уперся ногами в землю, решив встретить натиск, а не разрывать дистанцию. Юноша упал почти плашмя на спину и вложил весь свой вес в удар ногой прямо по лодыжке врага. Толчок и прыжок, Легкое Тело активировалось буквально на секунду, и он снова поднялся на ноги, сместившись влево от противника.

В конце концов, щит мог защитить его ничуть не хуже самого бандита. Если старший Дугунь желал оставаться неподвижным, то Тянь с радостью поможет ему достичь этой неподвижности. Еще один стремительный шаг, и он оказался за спиной мужчины.

— Черта с два! — бандит хлестнул травмированной ногой назад, метя Тяню в живот, его мощный торс скрутился, а щит и сабля совершили плотный и быстрый разворот. Юноша отшатнулся от удара, и Дугунь позволил инерции завершить разворот своего тела. Сабля продолжила движение, обрушиваясь на голову молодого практика.

Тянь предвидел атаку саблей еще до начала замаха. Он прочитал потоки стихий в теле вождя, его глубокую жизненную энергию атрибута земли. Искусство сабли не отличалось изысканностью, но и не было обычным еретическим мусором. Оно несло в себе тяжесть земли и должно было обрушиться подобно падающему валуну.

Куда бы оно ни попало.

Тянь качнулся назад. Слишком бледная рука легла на запястье здоровяка. Внезапная тяжесть направила саблю вниз, вонзив ее в неповрежденную ступню врага. Клинок пригвоздил ногу к ржавой земле. Их взгляды встретились на краткий миг. Бандит не стал молить о пощаде. Достоинство главаря разбойников. Тянь взмахнул своей рукой-клинком, словно тяжелым дротиком на конце веревки. Ладонь врезалась в череп пожилого мужчины прямо в висок. Тяжелая рука, достаточно твердая, чтобы раздробить кость, и достаточно быстрая, чтобы отправить тело в полет с вращением.

На поле боя воцарилась невероятная тишина. Тянь стоял, не испытывая ни гордости, ни гнева, ни сожаления. Лишь пустоту. Он внезапно вспомнил, как его любимый мастер, сестра Ли, описывала свою первую встречу с братом Фу. Дух чистого убийства. Ни злой, ни радостный, вообще никакой. Просто неумолимая решимость убивать.

Это казалось безумием, чем-то невозможным. Брат Фу был самым добрым человеком из всех, кого он знал. Самым любящим, на свой особый манер. Но старший брат сам рассказывал ему то же самое. Со временем депрессия и ненависть к себе росли, пока он искренне не поверил, что все вокруг должно быть уничтожено. Даже он сам. Прозвище Бешеный Пес Фу появилось благодаря его достижениям, а не злому умыслу. Брат Фу стал тем, кто вынырнул по ту сторону безумия.

Это казалось безумным, невозможным, но теперь звучало просто неизбежно. У брата Фу отчаяние проистекало из неспособности прорваться в сферу Небесного Человека. У Тяня же причиной стала невозможность увидеть счастливое будущее со всеми людьми, которых он любил. Даосизм учил его не заглядывать вперед, а существовать в настоящем моменте, относясь к радости и печали как к одному и тому же, принимая все происходящее с ним. Юноша не достиг подобного просветления.

Он жаждал найти путь к чему-то лучшему. Какую-нибудь дорогу обратно в Храм или на реку Агат к счастливым дням с сестрой Хун и Журавлихой. К дням без тяжести мертвого мальчика на своих плечах. Без груза грехов Монастыря на своей душе.

— Безымянный? — Хун тяжело подошла к нему. На ней было меньше запекшейся крови, чем на нем. Вероятно, сказывалось преимущество копья, подумал Тянь, хотя свою шляпу и вуаль девушка где-то потеряла.

— К кому это ты обращаешься без должного уважения? Для тебя я Старший Брат Безымянный! — голос Тяня звучал прохладно, но его губы дрогнули в едва заметной улыбке. Как бы пусто ни было у него на душе, он мог с гордостью похвастаться одной вещью. У него была самая лучшая сестра в мире.

— А как насчет... Ся Цзыхао?

— Я не знаю никого с таким именем. Я не знаком ни с кем по фамилии Ся. Правда, — мир снова погрузился в глубокую тишину.

— Не смей мне лгать! — Хун бросилась к нему и схватила за тунику. — Ты тот самый мальчик в огне. Это ты! Сколько раз ты рассказывал о том, как питался отбросами? О жизни на личинках, о постоянных болезнях, о страшных ожогах? Тебе было смешно держать всех за идиотов? Хорошо повеселился? «Поверить не могу, что эти дураки не могут сложить все подсказки воедино!»

— Я не лгу. Я правда ничего не помню до того момента, как очнулся на свалке. Имя Тянь Цзыхао мне дал дедушка Цзюнь. И я сам все понял только тогда, когда ты рассказала мне о той ночи, когда погибли Ся.

Хун испытующе вглядывалась в его лицо, заглядывая глубоко в глаза. Тянь спокойно выдержал ее взгляд, ничего не скрывая.

— Я вкладывал истину в каждое слово, сказанное мной в пещере, сестра. Я не солгал тебе. Мальчик из клана Ся, как бы его ни звали, погиб вместе со своей семьей в огне. Я же родился в возрасте шести лет на свалке Западного Города.

— Покрытый ожогами. Истерзанный болезнями. Отравленный.

— Да.

— Изголодавшийся.

— Да.

— Одинокий.

— В основном, да.

— Люди швыряли в тебя камни, когда ты пытался с ними заговорить, — Хун выдыхала каждое слово, вкушая весь ужас происходящего. — Обгоревший, искалеченный, тощий, сожженный солнцем ребенок.

— Да. Они думали, что я какое-то больное животное. В каком-то смысле они были правы. Не то чтобы я хоть кого-то из них простил.

— Но я говорил абсолютно искренне в той пещере, сестра, — улыбнулся Тянь дрожащими губами. — Я прощаю тебя. От имени живых и мертвых. Пока я не готов распространить свое прощение на кого-либо еще, но... ты — сестра Лижэнь. Ты не причиняла мне боли. Мы с тобой уже сбились со счета, сколько раз спасали друг другу жизни. Так что, чего бы это ни стоило, я прощаю тебя.

Лижэнь содрогнулась. Ее лицо исказилось, горло дернулось, когда она проглотила так много слов, рвущихся наружу. Девушка заставила себя закрыть глаза. Выровняла дыхание.

— Сейчас не время для этого. Журавлиха все еще взаперти. Нам нужно кое-что сделать внутри базы. Срочные дела.

— Мгм.

— Я... не могу принять твое прощение, — выдохнула она.

— Разве это то, что ты можешь решать? — спросил Тянь.

— Да. Именно так.

— Ты собираешься вести себя странно из-за всего этого?

— О, да свари ты свою голову! — взорвалась Лижэнь. — Это странная ситуация. ТЫ — странная ситуация! И я тоже странная. Было бы странно, если бы мы не вели себя странно. Так что да, Тянь Цзыхао, я собираюсь вести себя очень, очень, очень, просто до крайности странно по этому поводу.

— Вот и славно, ты вернулась в норму, — улыбнулся Тянь. Это была хрупкая мимолетная эмоция, но совершенно искренняя.

Лижэнь взвизгнула и пнула камень с такой силой, что он рассыпался в пыль. Улыбка Тяня никуда не исчезла.

— Просто ответь мне на один вопрос, Хун Лижэнь. Для меня ты — названая сестра не на жизнь, а на смерть. Один из двух живых людей, которых я считаю семьей, а по поводу отца меня сейчас одолевают весьма смешанные чувства. Итак. Кто я для тебя?

— Я не знаю. Слишком много всего. Слишком много. Как мне нести эту ношу? Как ты сам это выносишь? — Лижэнь покачнулась, а затем рухнула прямо в грязь, сидя обмякнув и будучи слишком сбитой с толку, чтобы даже плакать.

— Не знаю. Я отказался от своего имени всего на день, и могу сказать тебе, что этого оказалось недостаточно. Я понятия не имею, как мы со всем этим справляемся. Я просто знаю, что ты — моя сестра.

Вокруг них тихо раздавались стоны раненых. Те немногие разбойники, что встретились с Тянем в бою и выжили, лежали не шевелясь, даже не пытаясь отползти в сторону. Лижэнь встряхнулась и поднялась на ноги. Тянь видел, как она подавляет свои эмоции, загоняя их глубоко внутрь себя и сосредотачиваясь на текущих задачах.

— Тебе лучше зайти внутрь. Я не хотела никого трогать до твоего прихода. — Ее лицо из стоического превратилось в каменное. — Там все плохо. Брат.

— Веди, — улыбнулся Тянь.

— Мгм. О, и еще... Брат?

— Да?

— Если ты еще хоть раз сбежишь от меня, я переломаю тебе ноги.

Они шли бок о бок внутрь цитадели, игнорируя стонущих раненых и мертвецов вокруг. Было ли это состраданием победителей или же высокомерием благословенных? Но спросить было некому, и никто не знал ответа на этот вопрос.

Укрепленный комплекс оказался чистым и пах... если не свежестью, то, по крайней мере, свежее, чем другие бандитские лагеря, виденные Тянем. Это было жилище элиты, и содержалось оно соответствующим образом. На белых оштукатуренных стенах красовались нарисованные поверх щита скрещенные алебарда и стрела. Изображение повторялось в каждой комнате и коридоре, словно художник опасался, что люди могут не уловить суть послания.

— Они в подвале, — Хун повела Тяня вглубь здания.

— Они?

— Просто... пойди и посмотри.

Тянь остановился на верхней площадке лестницы. Скверное масло, горящее в лампах, дымило и воняло, но не могло перебить запах крови и чего-то еще.

— Это благовония?

— Да. Причем совсем не дешевые. Идем.

Лестница несколько раз поворачивала, спускаясь в то, что когда-то было шахтным стволом. Все глубже и глубже. Тянь услышал неразборчивое бормотание голосов. Старики, перебивающие друг друга, чей смысл терялся во всем этом шуме.

— Старики?

— Нет.

Тянь посмотрел на нее со смущением, а затем с неподдельным ужасом. Он вспомнил, где слышал детей, говорящих голосами старцев. Юноша спрыгнул вниз по лестнице, позволив Легкому Телу смягчить приземление, а затем оттолкнулся и прыгнул снова.

В самом низу лестницы виднелась открытая дверь, из которой лился золотистый свет. Тянь ворвался внутрь. Там находились десять детей, проповедующих дао, сидящих в позе лотоса и тщательно зафиксированных железным прутом, проходящим между их ключицами, сквозь таз и уходящим прямо в каменный пол. Удерживаемые на самом краю жизни и смерти с помощью магического массива. Ярко-киноварные письмена печатей пересекали их золотые глаза, пока каждый ребенок читал лекцию пустым подушкам для сидения перед собой.

Кровь медленной струйкой вытекала из их тел. Красная с золотыми вкраплениями, она собиралась и скапливалась в каменных желобах, ведущих к алтарю. Над святилищем возвышалась статуя двух сражающихся драконов. Одного черного, другого золотого. Черный дракон сомкнул когти на горле золотого. Пригвоздил его к месту. Топил в желобе с кровью.