— Когда сердце обретает безмятежность, подобно тающим льду и снегу, не ведающим о собственном таянии, внезапно вспыхивает луч духовного света. Окружающие не замечают этого момента, да и сам человек не осознает происходящего. В этот миг все обретает абсолютную ясность, мысли исчезают, и кажется, будто нет ничего от небес до земли и мириад сущностей, что не протекало бы сквозь твое истинное «я». Это и называют взращиванием необъятной ци. Это высшая точка величия и праведности, заполняющая все пространство между космосом и землей.

Слова срывались с губ девочки не старше десяти лет, облаченной в прекрасные шелковые одежды красного цвета. Ворот ее наряда почернел от запекшейся крови. Кто-то вбил железный штырь в зазор между ее плечом и шеей, пронзив тело насквозь и пригвоздив ребенка к каменному помосту. Металл покрывали вытравленные эзотерические узоры и сплетающиеся линии, образующие символы демонов, змей или птиц, создавая чудовищ столь сложных форм, что от попыток разглядеть их начинали невыносимо болеть глаза.

Она говорила голосом старца, а точнее голосом десятилетней девочки, пугающе подражающей манере древнего старика.

— То, что наполнено и вещественно, является сокрытым, потаенным истинным ян. То, что пусто и бестелесно, представляет собой ци дракона и тигра новой луны двойной восьмерки. Разгадка кроется лишь в использовании имеющего форму для очищения и извлечения бесформенной первозданной ци. Только так можно создать эликсир.

Загорелый ребенок, похожий на обычного крестьянского сына, пустился в объяснения. От него исходила аура наставника, передающего мудрость Дао любимому ученику, и юнец явно пытался придать своему голосу соответствующее глубокое звучание. Этот мальчик тоже оказался прибит к каменному помосту прямо в своих роскошных красных одеждах. Вытекающая из-под него кровь смешивалась с кровью девочки, медленно стекая по платформе в каменный желоб.

— Человеческое тело и его органы чувств включают уши, глаза, нос и рот. От них происходят зрение, слух, речь, движение, а также все формы самовыражения и поведения. Все наши приходы и уходы, мирские обязательства и сотни повседневных дел хаотично порождаются телом и его органами. Именно они становятся источником огня страсти и желаний, притворства и безрассудства. Наше изначальное совершенное сияние тускнеет под воздействием объектов и явлений. Самообладание утрачивается. Не вещи обременяют людей, а люди сами обременяют себя вещами.

Девочка со вздернутым носом и легким косоглазием произносила эти слова с поистине старческим состраданием, пока ее жизненные силы так же медленно по каплям утекали в желоб.

— Брат, ты можешь... — тихо выдохнула Хун.

— Я даже не знаю, с чего начать. Первое и самое важное правило гласит, что застрявший предмет нужно оставить в покое до прихода настоящих лекарей. Железный штырь закупоривает пробитые кровеносные сосуды и органы. Только местный массив поддерживает в этих детях искру жизни.

— Значит, мы либо разрушим формацию и убьем их, либо оставим здесь питать какое-то еретическое дерьмо? Нет уж. К черту это. Я не согласна. Мы что-нибудь придумаем, — Хун яростно замотала головой.

— Согласен. Где журавль?

Из-за статуи раздался громкий, отчетливо нетерпеливый крик. Тянь не смог заставить себя улыбнуться, однако уголки его губ все же дрогнули. Юноша шагнул к изваянию, но тут же замер. На таком расстоянии он ощущал исходящее от птицы бессмертное дыхание, хотя снаружи не чувствовал ничего подобного. Тогда единственным источником бессмертного дыхания казался тот искалеченный умирающий лучник.

— Жэнь. Эта формация как-то связана с тем слепым музыкантом Жэнем из постоялого двора «Медная крыша». Я не чувствую потока стихий или дыхания бессмертия от журавля, — произнес Тянь Цзыхао, продолжая идти к статуе. Изваяние выглядело отвратительно, и мастерство вкупе с трепетными стараниями создателя лишь усугубляли это уродство.

Журавль сидел в железной клетке, по счастливому стечению обстоятельств избежав участи быть пронзенным металлическими прутьями. Птица злилась как черт, и практик считал это вполне справедливым. Он бы тоже пришел в ярость. Да он и был в ярости. Просто старался загнать все эмоции глубоко внутрь и удержать чувство абсолютной пустоты, пытаясь плыть по течению и сохранять хладнокровие.

Клетка была выкована из добротной стали, не являясь при этом частью массива и не обладая никаким зачарованием. Обычная птичья клетка, запертая на простой замок. Еретичка из Банды Черной Акации наверняка сохранила свою волшебную тюрьму для других целей.

— Ты случайно не нашла ключ? — спросил юноша.

— Нет. По сидящей взаперти птице нетрудно догадаться, что ключа у меня нет. А ты забрал пространственное кольцо того Великого Вождя?

— Я... совсем забыл, — виновато пожал плечами Тянь, после чего послушница одарила его уничижительным взглядом и бросилась вверх по лестнице.

— Мы скоро тебя вытащим, — произнес Тянь, погладив журавля сквозь прутья. — А потом придется придумать, как освободить этих детей. Может, допросим лучника, пока он не отдал концы. Затем мне предстоит разговор с сестренкой Лижэнь о том, что именно произошло после нападения на нас и какие меры принимает Монастырь.

— Навалилось многое. Случалось ли тебе сталкиваться с ситуацией, когда все становится одновременно лучше и хуже? — Хун появилась вместе с порывом прохладного уличного воздуха. Ритуальный зал оказался теплее, чем предполагал Тянь. Множество горящих ламп нагревали помещение, примешивая к запахам засохшей крови, мочи и пепла дополнительный тошнотворный аромат.

— Постоянно. Нашла ключ?

— Нашла много чего, — сказала она, после чего они открыли клетку, и журавль пулей вылетел наружу, бросившись вверх по лестнице и растворившись в небе. Тянь ни капли не винил птицу, прекрасно понимая, что на ее месте поступил бы точно так же.

— Где лучник?

— Его утащили в комнату наверху. Допросим его позже, я уже переломала ему руки и ноги. Брат, мы не можем просто бросить этих детей!

— Никто их не бросает, — Тянь указал на ряды сидящих пленников. — Но мы не сможем освободить их без дополнительной информации. Ты вообще прислушивалась к тому, что они говорят?

— Нет. Меня немного отвлекли железные штыри и лужи крови! А еще журавль.

— Они говорят одним и тем же голосом, но через разные глотки. Причем цитируют разные вещи. На самом деле это похоже на чтение лекций о Дао, и, насколько я могу судить, это вовсе не еретический бред. Послушай, — юноша указал на бледного луноликого мальчика, чей внешний вид выдавал отпрыска богатой семьи, привыкшего всю жизнь носить шелка.

— Мы временно вовлекаемся в те или иные дела и начинаем называть это словом «я», но как нам узнать, есть ли в этом называемом «я» хоть капля истинной самости? Тебе снится, что ты птица, парящая в небесах, или рыба, плывущая в глубинах, и как после этого понять, говорю ли я с тем, кто спит, или с тем, кто бодрствует? Столкновение с чем-то приятным не достигает вызванной им улыбки, смех не достигает шутки. Лишь когда ты обретаешь покой в безмолвии, непрестанно забывая о каждой трансформации, именно тогда ты вступаешь в единство с ясным небом, с пустыми Небесами. — При этом луноликий мальчик звучал подобно старику, который подшучивает над ребенком в попытке объяснить нечто поистине важное.

Хун на мгновение уставилась на ребенка, после чего перевела потрясенный взгляд на Тяня.

— Он назвал твое имя.

— Он много чего сказал, — произнес практик. — Дети также упоминали огонь и горение. Они не обращаются к нам, а просто повторяют услышанное, или же некая сущность говорит через них. Нечто, обладающее колоссальным пониманием Дао. Еретики тоже об этом знали. Взгляни, перед детьми разложены молитвенные коврики. Готов поспорить, если хорошенько поискать, можно найти записи их речей. Услышав это, Хун подняла пространственное кольцо и мгновение спустя извлекла из него несколько книг.

— Семь томов записей. Будь они прокляты. Будь они прокляты!

— И на статую тоже посмотри. Золотой дракон с пятью когтями на каждой лапе, которого придавливает к кровавому желобу пятикогтистый черный дракон. Разве ты не говорила мне однажды, что пятикогтистый дракон служит символом императорской семьи?

— Не императорской семьи, а самого Императора. Присмотрись повнимательнее. Черный ящер высечен из камня, а золотой сделан из позолоченного дерева. Видишь участки, где мастер намеренно не стал покрывать древесину? Там она впитывает кровь и гниет. Весьма недвусмысленное послание.

— А что, если это не просто послание? — Тянь Цзыхао задумчиво почесал подбородок. — Пойдем найдем того лучника. У меня накопились вопросы.

Они отыскали еретика там, где его бросила девушка, прямо на полу крошечной боковой комнаты. Помещение отличалось скромным убранством в виде плетеного коврика и живописного свитка с изображением туманной горы. Деревянный письменный стол, простой стул, несколько незажженных глиняных масляных ламп. Мужчина с переломанными как минимум в двух местах руками и ногами лежал на ковре, а из запавших руин его глаз текли тонкие струйки крови, пока сам он слепо таращился в пустой потолок темной комнаты.

— Вы пришли пытать меня? Вернее сказать, пытать меня дальше, — голос еретика не выражал страха, скорее в нем слышалось смирение, насквозь пропитанное отчаянием.

— Вообще-то нет, — мягко ответил юноша.

— Говори за себя.

— Я обычно так и поступаю, — кивнул заклинатель. — Кажется, у нас возникли теологические, или, возможно, просто философские разногласия. Я верю, что сострадание, бережливость и смирение являются высшими добродетелями, истинными сокровищами Дао. Если мы все станем стремиться взращивать в себе эти качества, то пусть не всегда будем достигать успеха, но сами станем лучше, и окружающим нас людям тоже станет лучше. Я стараюсь жить в соответствии с этим принципом. Вы же, с другой стороны, держите прибитых к полу детей в своем подвале.

— Я не могу спасти твою жизнь, но могу выслушать тебя, — произнес Тянь, опустившись на корточки рядом со слепцом.

— Выслушать меня? Меня?! И что, по-твоему, я тебе расскажу? А? Что я могу тебе рассказать?! — бандит метнулся от отчаяния к неистовой ярости, мышцы на его шее напряглись и вздулись, когда он извернулся, пытаясь свирепо уставиться на врага еще не окончательно опустевшими глазницами.

— Все, что пожелаешь. Свое имя, например. Может, ты хочешь, чтобы тебя запомнили таким, каким ты был, или помнили твою благородную цель. В конце концов, ты ведь не стал бы творить все это без веской причины. Неужели здесь, на закате собственной жизни, ты не хочешь быть понятым? Неужели не хочешь, чтобы тебя выслушали?

Тянь Цзыхао погрузился в безмятежное молчание.

— Никаких шансов, что вы меня отпустите? — ярость наемника сменилась кривой усмешкой.

— В смысле даровать быструю смерть? Или ты надеялся просто уйти отсюда на своих переломанных ногах?

— Тц. Холодный ублюдок, — хмыкнул лучник. Тишина затянулась и вскоре стала для слепца невыносимой. — Это хорошая страна. Правда хорошая. Люди здесь хорошие, земли плодородные, реки и горы прекрасны. Но вот династия оказалась настоящим куском дерьма. Какое-то время она была достойной. Первые несколько правителей вершили великие дела. Большинство императоров среднего периода ничем не выделялись, но по крайней мере народ ходил сытым, торговцы знали свое место, а государственная служба действительно приносила пользу людям.

— Ммм. Но потом что-то изменилось, — подбодрил его практик.

— Что-то изменилось. Императрица Чжу оказалась последней сносной задницей на Драконьем Троне. Она стала настоящим кошмаром для знати, торговцев и чиновников, но к простым людям относилась вполне терпимо. Не идеально, но примерно на уровне других посредственных правителей. Однако стоило ей умереть...

— Из-за нее и из-за Монастыря вся императорская семья оказалась уничтожена! — лучник разразился влажным, жестоким смехом. — Они утверждали, будто новый император был усыновленным членом побочной ветви, но это гнусная ложь. Евнухи отомстили. Он был никем! Парнишка со смазливым личиком и суровым видом, умеющий держать рот на замке и выполнять приказы. Перед коронацией его накачали ядами и одурманивающими зельями, просто чтобы убедиться, что он не выйдет из-под контроля. Следующие четыре правителя оказались точно такими же, и лишь когда пятый приказал перебить всех евнухов, ситуация вновь выровнялась. Но Императорская семья? Потомки императора-основателя? Каждый законный наследник мертв!

— И что? — кивнул Тянь.

— И что?! И что?!

— Да. В чем суть?

— В том, что опора королевства рухнула! Исчезло главное связующее звено, подавляющее и удерживающее удачу Королевства Широкого Неба! Его не существует уже больше тысячи лет!

— И поэтому вы решили сделать все еще хуже?

— Ха-ха-ха! Да. Да, именно этим мы и занимаемся. Не знаю насчет других отрядов, но ты не задумывался, почему развелось так много разбойников? Голодающие крестьяне и группы людей вроде меня. Все потому, что если ты не чувствуешь себя в безопасности в собственном доме, то не почувствуешь ее нигде. Если страна не может защитить тебя, не может подарить чувство покоя, то ты перестаешь быть ей верным. Император теряет веру и почтение народа. Налоги перестают поступать в казну. Взяточничество становится нормой. Жестокость становится нормой. Целая нация людей без заслуг и благодати.

— Даю меньше трех лет, прежде чем кто-нибудь предложит вновь ввести рабство, — в уголках губ бандита начала скапливаться кровавая пена. — Они не назовут это так открыто. Но суть останется прежней. Судебное рабство, возможно, и долговое рабство. Эти два института обеспечат знати и торговцам бесконечный приток бесплатной рабочей силы. Свободные люди не смогут с ними конкурировать, соглашаясь трудиться за все меньшую плату, пока сами не погрязнут в долгах и криминале. Королевство рабов и рабовладельцев. Три года. Жаль, что я не доживу до этого зрелища.

— А дети в подвале?

— Основание страны всегда пропитано ритуалами не просто так. Подавление удачи, внедрение ее в людей, сокровища и земли. Все законные наследники королевской семьи мертвы. Но сколько бастардов они наплодили за тысячи лет? Сколько побочных ветвей откололось, сколько благородных домов пало? Некоторые люди до сих пор несут в своей крови следы императорской ци. Люди, являющиеся носителями благоволения и судьбы самого королевства.

— И дело не только в Императорской семье, — повисла долгая пауза, во время которой лучник, казалось, отчаянно боролся за каждый вздох, но все же заставил себя продолжить, густо покрывшись испариной от боли, которая, как не понаслышке знал Тянь, могла выжать из человека все соки. — Каждый, кто внес весомый вклад в основание королевства или отличился позже. Их предки сослужили королевской семье добрую службу во время войны, построили канал, совершили нечто поистине грандиозное. Они заслужили благодать. Они занимались духовной практикой, и даже если не достигли бессмертия, то пустили крепкие корни. Их потомки и реинкарнации оказались достаточно благословлены, чтобы получить возможность стать заклинателями.

— Неужели каждый заклинатель... — Тянь подался вперед.

— Нет, нет. Большинство ими не являются. Так, жалкие бездарности. Но каждый без исключения ученик Горы Древнего Журавля имел предка или прошлую жизнь, в которой он являлся заслуженным слугой королевства или членом, пусть самым дальним и незаконнорожденным, императорской семьи. Каждый из них несет в себе частицу удачи королевства. Едва уловимую частицу.

— Дети внизу могли бы ударить в Колокол Призыва Дракона, — на выдохе произнес юноша.

— Да! Именно! Колокол Призыва Дракона! Ты думал, что призываемый дракон — это вы сами? Нет! Вы — мелкая рыбешка, идущая на корм дракону. Дракон является судьбой и удачей всей нации. Слышишь, как они поют, как проповедуют Дао? Судьба королевства настолько истончилась, что заговорила человеческим языком! Вслушайся в драконье песнопение. Разве оно не величественно? Разве не великолепно?

Боль стремительно захватывала разум наемника. Его слова перемежались маниакальным смехом, а из уничтоженных глаз по неестественно широкой улыбке струилась кровь.

— Скоро песнопение смолкнет. Наступит тьма. И как только эта страна превратится в руины, как только весь старый порядок будет смыт огнем и кровью, а каждый человек опустится до уровня изголодавшейся псины, будет основана новая империя. Справедливая и праведная. Из крайнего инь рождается ян. Славная империя. Справедливая и праведная. Мы прокладываем путь для Грядущего Императора. Какая жалость, что я не доживу до этого. Какая жалость.