Тянь Цзыхао все понял в тот самый миг, когда заговорил Мао. Цель собрания заключалась вовсе не в достижении какого-либо соглашения, а в самом факте проведения дискуссии. Старейшины нашли эффективный и поразительно всеобъемлющий способ понять не только предмет размышлений послушников Внешнего двора, но и сам их образ мыслей. В конце концов, существовала огромная разница между словами, сказанными равному, и речами, обращенными к начальству, а истинные сокровенные переживания отличались от них еще сильнее. Возможно, высшее руководство и не смогло бы добраться до этих запертых в сердцах мыслей, однако старые лисы вполне довольствовались полученным результатом. Этого было более чем достаточно.

Что ж. Возможно, они и переймут что-то полезное из этого собрания, но юноша слишком хорошо помнил первое правило дедушки о том, что большинство людей хочет оставить все как есть до тех пор, пока их обувь не загорится. А порой даже этот факт не заставляет их пошевелиться. Ступни обитателей Внешнего двора уже изрядно поджарились. Вскоре ему предстояло увидеть, в каком состоянии находятся башмаки старейшин.

Тяню казалось весьма занятным наблюдать за тем, как осознание происходящего безмолвно распространяется по залу. Далеко не каждый умел ощущать силу мысли. Большинство послушников даже не подозревало о ее существовании, скрытом от них ради их же собственной защиты.

С другой стороны, пребывая в ясном уме и не отвлекаясь на тревожные вопросы, люди прекрасно понимали невероятную остроту чувств экспертов Сферы Небесного Человека. Можно было безошибочно заметить момент, когда до них доходила истина. Внезапные изменения в позе, резкие смены интонаций, аргументов и позиций зачастую заставляли их собеседников буквально разевать рты от удивления.

Будет ли собрание отменено? Нет, ведь это тоже несло в себе информацию. Степень разрыва между сказанным в частном порядке и публичными речами в равной степени отражала уровень доверия и почтения в зале. Или же уровень страха.

«Сестра Су и брат Ван, должно быть, знали обо всем с самого начала. И сестра Линь тоже. Ситуация в точности повторяет случай в Поместье Ветров, где старейшина тайно слушал нас и притворялся».

«Без сомнения, согласился дедушка Цзюнь. Завтра утром тебе следует зайти к ремесленникам. Тебе захочется запастись предметами роскоши, если вы с Лижэнь отправитесь на гору. Даже если решите остаться здесь, такие вещи стоит собрать».

«Хорошая идея, но у меня совсем нет денег».

«У тебя полно денег, просто они лежат в кармане Лижэнь. Кроме того, на твоем пространственном кольце хранится неловкое количество заслуг. Неловко большое количество. Можешь расплачиваться ими. Я не стану указывать, что именно покупать, но, по крайней мере, смогу отличить откровенный грабеж. У вас двоих будет очень уютное, весьма кричащее гнездышко».

Тянь молча коснулся груди, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло. «Спасибо, дедушка».

Беседа тянулась почти до самого ужина, становясь все более натянутой. В конце концов, даже самые далекие от социальных тонкостей послушники сообразили, что дело нечисто, и притихли. Сестра Су обменялась взглядом с братом Ваном и мягко звякнула маленьким колокольчиком, чтобы привлечь всеобщее внимание.

— Думаю, на сегодня мы сделали все, что могли, — произнесла она. — Если старейшины захотят услышать больше, они призовут нас снова. А пока через десять минут в обеденном зале будет готов ужин. Благодарю всех за сотрудничество.

Это вызвало еще более растерянные взгляды, но большинство присутствующих лишь кивнули, почтительно сложили ладони и потянулись к выходу. Цзыхао поднялся со своего места, выполнил вежливый поклон залу и молча удалился. Троица из Поместья Ветров провожала его задумчивыми взглядами.

Практик не пошел в трапезную вместе со всеми. Он направился домой, испытывая щемящую пустоту в груди. Выплеснуть наружу все эти слова и копившиеся эмоции было просто необходимо, однако теперь внутри образовался вакуум. Осмотрев расширенный пруд, юноша понял, что его мотивация засадить водоем растениями и травами бесследно испарилась. Как и монета, которую он положил перед жабой. Земноводное не сдвинулось ни на цунь.

— Полагаю, твои лапки не горят, старая жаба, — вздохнул Тянь. — Нет никаких причин прыгать. Да и куда бы ты вообще поскакала?

Он хотел сбежать. Жаждал этого так сильно, что его начинало тошнить. Так почему же он уселся на камень, снял обувь и опустил ноги в пруд? Почему ему казалось, будто на самом деле он совершенно не хочет никуда убегать? Невозможно отчаянно желать двух противоречащих друг другу вещей, ведь в этом не было никакого смысла.

Сбежал бы он из Храма Западного Города, если бы все еще жил там?

— Даже если бы он загорелся, — пробормотал юноша. — Я бы дрался как проклятый, чтобы потушить огонь, и умер бы на ногах в случае необходимости. Но то был Храм. А это гора и Монастырь, полные людей, которым показывают их ошибки, а они продолжают вести себя как полные глупцы.

Жаба ничего не ответила, хотя и скользнула по нему взглядом.

Цзыхао окинул взглядом крошечный сад, проследил за бегущим вверх по склону ручейком и полюбовался обветренным фасадом их коттеджа. Черепица на крыше все еще оставалась в хорошем состоянии, хотя большую ее часть укрывал свод пещеры. Дождь и ветер должны были проникнуть через дыру в потолке под совершенно немыслимым углом, чтобы нанести хоть какой-то ущерб. Штукатурка также выглядела вполне прилично, хотя ей, вероятно, не помешал бы слой краски или чего-то в этом роде.

— О. Я могу сбежать из Монастыря, но не могу сбежать из Храма, — произнес практик. — И теперь это место стало моим Храмом. Ха. Я могу сбежать в горы с Лижэнь и Журавлем, отправиться на поиски приключений, годами совершенствоваться в каком-нибудь уединенном гроте, но лишь до тех пор, пока у меня есть Храм, куда можно вернуться. Место с теплой и уютной кельей, вкусной едой и добрыми людьми.

Он легонько поболтал ногами в воде, случайно брызнув на жабу, которая одарила его мимолетным гневным взглядом, но так и не пошевелилась.

— Может, мне стоит заняться скульптурой? — задумчиво протянул Тянь. — Это вполне доступно, нужны только глина, дерево или камни. Я смогу их достать. Тогда я мог бы вырезать для Лижэнь статую, а что может быть более кричащим, чем собственная статуя? Или, возможно, мне стоит обучиться ювелирному делу... Нет. Займусь портняжным ремеслом. Ткань стоит денег, но со временем я смогу шить ей все более вычурные наряды. Вышивка? Я уже знаю несколько стежков из практики зашивания ран. Хм.

От жабы не было абсолютно никакого проку. На этот раз настала очередь Тяня сверлить ее сердитым взглядом. Меньшее, что могло сделать это создание, это предложить хоть какую-нибудь идею.

— Одеяла? В продаже есть красочные ковры, так что держу пари, цветастые одеяла тоже существуют. Вычурно и практично, так что мы оба останемся довольны.

Юноша немного повертел в руках четки, затем достал флейту и принялся задумчиво перебирать пальцами по отверстиям.

— Ноты человечества это мужество и скорбь. Нас перебирают, прижимают, мы некоторое время гудим, а затем бесследно растворяемся где-то между небом и землей. Но иногда мы бываем по-настоящему счастливы.

«Да. Однако если говорить о несчастных, то у тебя гости. На твоем месте я бы встретил их за пределами двора. Возможно, тебе понадобятся свидетели в зависимости от того, как все пройдет».

— Брат Тянь дома? — раздался голос снаружи.

Тянь вышел из пещеры и обнаружил брата Мао, стоящего в лучах заходящего солнца.

— Ты проделал долгий путь, брат Мао, — произнес Тянь, вежливо сложив ладони и поклонившись, как подобает младшему перед старшим.

— Не собираешься пригласить меня войти?

— В случае драки мне бы не хотелось потревожить свой сад.

Мао тихонько фыркнул.

— Ты проявляешь осторожность в самых странных вещах.

Тянь кивнул. Самому юноше его опасения казались вполне естественными, хотя он и допускал возможность собственной неправоты.

— Я выполнил свое предназначение, не так ли? — ровный голос Мао поплыл в вечернем воздухе.

— Да. Мы все сыграли свои роли. Ты, я, все мы, — кивнул практик.

— И в чем же заключалась твоя роль?

— Обвинитель. Мы не можем построить нечто новое, не разобравшись с грехами и заслугами прошлого. Все с радостью говорят о заслугах. Я же взял на себя бремя конфронтации с грехами.

Эти слова заставили старшего послушника отшатнуться, а затем возмущенно фыркнуть.

— А моя?

— То, как все было устроено. Безопасное, общепринятое, лучший пример того, что существовало раньше, если закрыть глаза на все те мерзости, которые мы сотворили. Я слышал, ты благородный человек с великими достижениями, брат Мао. Как же быстро тебя принесли в жертву!

Цзыхао не стал вдаваться в подробности. Да и не знал он, как объяснить все это должным образом. Мао на мгновение выглядел сбитым с толку, но затем тряхнул головой, отгоняя наваждение.

— Думаешь, мы собрались там ради притворства? Должен ли я поверить, что все твои слова были лишь игрой? Чушь. Ты был абсолютно искренен.

— Да. Я плохо справляюсь с метафорами. Уверяю тебя, я говорю совершенно буквально. Тем не менее я находился там, чтобы сыграть свою роль. И это была вовсе не та роль, которую мне хотелось бы исполнить. Не думаю, что от меня вообще ожидали именно такого поведения. Позволь задать тебе один вопрос, брат. Почему твое внутреннее содержание не соответствует твоему внешнему облику?

Этот вопрос обеспечил юноше еще один пристальный, изучающий взгляд.

— Что ты имеешь в виду?

— Буквально то, что сказал. Я очень прямолинейный человек, и твое нутро, настоящий ты, настолько отличается от того, кем ты кажешься снаружи, что у меня под кожей начинается зуд. Я чувствую исходящее от тебя притворство даже сквозь стены пещеры. Но дело в том, что я не считаю тебя злым. Так почему же?

Брат Мао выглядел так, словно стремительно терял нить разговора.

— Знаешь, направляясь сюда, я полагал, что ты можешь извиниться.

— За что? Всем велели прийти на собрание, чтобы внести свой вклад, а ты попытался заткнуть рот почти каждому из нас. Я повел себя высокомерно и не сохранил твое лицо, но разве ты не поступил точно так же?

Тянь прекрасно осознавал собственную неразумность. Мао превосходил его как по возрасту, так и по уровню развития. Для старшего было абсолютно нормально не принимать во внимание ни статус, ни взгляды Тяня.

Линь сказала, что теперь он один из сильных мира сего. Юноша начинал все лучше понимать точку зрения старейшин. С какой стати ему позволять тому, кого он не уважает, управлять своим правом голоса? Разве он уже не доказал собственную состоятельность? Разве не жил в согласии со своим характером? В каком отношении Мао годился на то, чтобы говорить от его имени? И почему сам мечник решил, будто имеет на это право? Просто потому, что прожил дольше?

Тянь смотрел на искаженное лицо ученого мужа, чувствуя, как раздражение то усиливается, то затихает. Он наблюдал за тем, как мужчина с трудом подбирает слова, которые не вернули бы их прямиком к тем же самым спорам, что велись в зале. Дело действительно было лишь в возрасте. Ему должно было быть как минимум сто семьдесят. На полтора столетия старше Тяня. Вполне разумно было предположить наличие преимущества как в знаниях, так и в мудрости, а также ожидать определенной степени почтения от младших.

— Могу я кое-что предложить, брат Мао? Возможно, это будет непросто, но отбрось свое фальшивое лицо. Посмотри на меня. Поговори со мной. Я очень хороший слушатель.

Мао оценивающе смерил Цзыхао взглядом. Юноша смело встретил этот взор, ничего не скрывая.

— Высокомерие по-настоящему сильного, ха?

Тянь равнодушно пожал плечами.

— А разве ты не такой же?

— Нет. И ты тоже. Мы лишь мелкие рыбешки, зажатые в ладони великана.

— Должен предупредить тебя насчет метафор. Если это не что-то общеизвестное, ты быстро потеряешь мое внимание. Сними маску, брат, и говори со мной начистоту. Я не стану ненавидеть тебя, смотреть свысока или льстить. Обещаю не рассказывать другим о сути нашей беседы, если тебе от этого станет легче.

— Зачем? Почему ты так отчаянно хочешь сорвать с меня лицо?

— Потому что тебе больно. Я не понимал этого до сих пор, но ты страдаешь. Эта боль настолько сильна, что искривила твою сущность. Твое внутреннее я не соответствует внешнему, и, кажется, я наконец понял, почему от тебя у меня начинается зуд. Ты искренне веришь, что они совпадают. Тебе кажется, будто ты не просто в порядке, а идеален. Или почти идеален. Просто внутри тебя есть некая точка, с которой что-то не так, и она пожирает тебя изнутри каждую секунду. Боль, которую ты игнорируешь, но от которой не можешь избавиться. Ты знаешь, что она прячется где-то в глубине души, но твоя же собственная маска ослепляет тебя. Ты никогда не освободишься от этих страданий, пока не снимешь ее.

Тянь развел руками.

— Ты брат по учению, который больше ста пятидесяти лет терпел то же самое дерьмо, что довело меня до грани безумия. А ведь я не выдержал и десяти. С чего бы мне не хотеть тебе помочь?

Мао посмотрел на него. Его глаза стали холодными, затем бесстрастными, а после и вовсе опустели.

— Ты ведь совершенно не слышишь себя, верно? Не видишь себя со стороны. Настолько занят разглядыванием внутренностей всех остальных, что не способен взглянуть на себя чужими глазами. Тянь Цзыхао. Вполне подходящее имя.

Старый воин собрал вокруг себя всю свою внушительность, облачившись в доспехи из чести и несгибаемой гордости. Он развернулся и твердым шагом направился вверх по горе. Ему не требовались боевые искусства, чтобы скользить по земле. Десятилетия накопленного опыта придавали легкость его телу и уверенность его шагам. Каждое движение было гармоничным, каждый вдох, каждое намерение сливались воедино. Настоящий героический даос из гор.

Тянь закрыл глаза. Раздражение достигло своего пика, и тело само начало отшатываться от удаляющегося старика. Юноша точно знал, что Мао не сможет прорваться в Сферу Небесного Человека, и это знание осело в животе подобно гниющей еде, подобранной на свалке. Мечник мог выбрать самоубийство или просто сдаться и скатиться в порочность. Что бы ни случилось, он никогда не забудет сегодняшний день, никогда его не отпустит и никогда не встретится лицом к лицу со своим истинным «я», потому что это станет для него моментом величайшего унижения. Ведь если он это сделает, это будет означать, что Мао вовсе не тот, кем он себя считал.

Цзыхао стоял в дверях своей пещеры, перебирая пальцами бусины четок в такт дыханию и пытаясь унять бушующую внутри бурю.

— Я высокомерен, дедушка? Разве это неправильно — презирать то, ради чего надрываются другие? Отказываться идти на компромисс с самим собой? Отказываться терпеть ради комфорта людей, которые, по моему мнению, этого не заслуживают?

«Может быть и так».

— Я погубил хорошего человека. Или, по крайней мере, уничтожил его надежду стать лучше.

«Ты это сделал».

— Но…

«Но что? Ты это сделал. Из благих побуждений и совершенно непреднамеренно, но факт остается фактом. И что теперь? Можешь ли ты заставить его понять? Можешь ли настоять, чтобы он следовал твоему пути Дао? Способен ли ты вообще объяснить ему, что имеешь в виду под расхождением его внутреннего естества с внешним обликом?»

Тянь молчал. Он не мог. Юноша знал, что все это правда, но не мог выразить словами тот грызущий диссонанс между человеком, которым Мао считал себя в своих мыслях, и тем, кем он инстинктивно должен был быть, по мнению Тяня.

— Не найдя своего истинного я, не вступив на свой истинный путь Дао... Чего же он достиг в конечном итоге? Чего достиг любой из нас? Крошечных побед, множества поражений и ничего по-настоящему долговечного — ни хорошего, ни плохого. И после этого мы смеем называть себя бессмертными.

Тянь стоял на склоне горы, отсчитывая вдохи по бусинам четок и наблюдая за тем, как садится солнце. Он простоял так всю ночь, дожидаясь нового рассвета. И когда светило наконец поднялось над горизонтом, практик поднес флейту к губам и начал играть.