Тянь Цзыхао настолько опьянел от вида браслетов, что даже не заметил созданного кланом Ван чайного сервиза. Юноша был уверен, что по достоинству оценит его позже, но сейчас ему едва хватило сил на неуклюжий поклон и призыв Пылающих Небес. Он связался с Лижэнь через нефритовую серьгу, попросив встретить его дома, и голос его звучал почти безумно. Изделия были безупречны. Заклинатель даже боялся к ним прикоснуться, опасаясь оставить хотя бы малейший след на отполированном камне.

Пылающие Небеса несла его над Монастырем с его побеленными стенами, черными черепичными крышами, зелеными карнизами, выкрашенными в красный цвет колоннами, бесконечно пестрящими священными символами, фигурами божественных животных, богов-хранителей, демонов и сущностей, которым он даже не знал названия. Когда все это успело исчезнуть из его восприятия? В какой момент он перестал замечать всю эту красоту и таинственность?

Жизнь вокруг била ключом. Настоящий взрыв красок, и если счастье действительно мимолетно, разве не вдвойне важно наслаждаться им здесь и сейчас?

Целитель сжимал шкатулку до побеления костяшек. Веревочный дротик тревожно ерзал в рукавах его одеяний. Юноше нестерпимо хотелось размахивать им словно скорпионьим хвостом, предупреждая всех держаться подальше.

Журавлиха влетела через пролом в потолке и приземлилась у пруда. Старая Жаба по-прежнему восседала на груде камней в самом центре водоема. На всякий случай Тянь бросил ей монету. Он без колебаний поднимет левую руку и покончит с этим жалким миром, если земноводное вздумает сожрать хоть один из браслетов.

Стоит ли ему подготовиться? Существует ли правильный способ преподносить подарки? Раньше он просто вручал желаемое без лишних церемоний, но то были обычные вещи. Браслеты имели глубокое значение. Они воплощали собой воспоминания, незримую связь и нить, сплетающую воедино прошлое и будущее. Как вообще дарят нечто подобное? К тому же это парные украшения, следует ли ему просто надеть свой? Прямо сейчас? Наверное, нет. Лижэнь должна увидеть их вместе в этой прекрасной лакированной шкатулке.

Практик мерил шагами пещеру. Пылающие Небеса совершенно не понимала направленных на нее мысленных метаний, поэтому просто нашла уютное местечко и игнорировала хозяина. Вполне справедливо. Взад и вперед, взад и вперед. Что могло задержать ее так надолго? Дисциплинарный отряд не бывает настолько занят. Может, они приводят в порядок бухгалтерию взяток?

— Цзыхао? К чему столько шума?

Лижэнь вошла в обитель, снимая широкую шляпу и улыбаясь. Юноша по-прежнему не знал, что сказать, и мог лишь крепко сжимать лакированную шкатулку, пока девушка приближалась. Вокруг нее вились бабочки, взбудораженные ее появлением и вечно тянущиеся к ней. Тянь никогда не замечал, что вокруг него самого порхает еще большее количество этих созданий.

Он протянул ей шкатулку, почтительно держа ее обеими руками. Воительница на мгновение замерла, а ее улыбка стала еще шире.

— Мне?

Тянь кивнул, затем покачал головой и снова кивнул.

Послушница поспешно подошла и открыла крышку. Она ахнула, прикрыв рот ладонью. Девушке потребовалось несколько глубоких вдохов, прежде чем она смогла протянуть дрожащую руку и достать один из браслетов. Лижэнь тщательно изучила резьбу, цепляясь взглядом за каждую деталь, а затем повернула украшение, чтобы прочесть гравировку на внутренней стороне.

— Наверное, все очень плохо, раз она плачет, — пробормотал Тянь.

— Ох, Цзыхао! — Воительница осторожно надела браслет на свое запястье, затем достала из шкатулки второй и надела его на руку юноши. Украшение казалось невероятно легким для столь значимой вещи. Затем она взяла его лицо в свои ладони, задавая немой вопрос одним лишь взглядом. Целитель улыбнулся и потянулся вверх, пока она наклонялась к нему.

Их первый поцелуй случился в их саду под благословение бабочек.

Тянь сидел на скамье в тихом уголке Монастыря. Он не до конца понимал, как именно здесь оказался, но, вероятно, все дело было в совершенно расплавленном от эмоций разуме.

— Всегда было интересно, каково это поддаваться порывам. Теперь я знаю. У меня появилось непреодолимое желание поцеловать ее снова. Странное чувство.

— Не такое уж и странное. На самом деле это вполне нормально.

Практик кивнул, отметив про себя, что голос звучит немного знакомо. Потребовалось несколько секунд, чтобы звук соединился с воспоминаниями, достигнув нервной системы быстрее, чем сознания. Тянь взмыл со скамьи резким рывком, перевернулся в воздухе и приземлился, сложив руки в безупречном поклоне, словно сошедшем со страниц учебника.

— Простите меня, старейшина Жуй! Я не заметил вашего прибытия.

— Я сижу рядом с тобой уже минут двадцать, — произнес старейшина Жуй, чьи благородные усы возмущенно дернулись.

У юноши не нашлось оправданий. Ему оставалось лишь поклониться еще ниже.

— Ладно, ладно, достаточно. Присаживайся. Нам нужно серьезно поговорить.

Тянь выпрямился и почесал затылок, неловко опускаясь на скамью рядом со старейшиной.

— Я вижу, пространственное кольцо, которое я тебе дал, все еще при тебе.

— Да, старейшина, как и техники, которые вы любезно предоставили. Я использую их почти каждый день.

— Ты их заслужил. И правда не обманул моих ожиданий. Теперь кажется, что это было так давно, хотя прошло меньше десяти лет, — глаза старейшины Жуя слегка прищурились, а затем его взгляд смягчился. Тянь задался вопросом, не вспоминает ли он тренировочный двор Храма Западного Города и спарринг с Лижэнь. Тот самый день, когда старший объявил об их отправке в Пустоши Красного Камня в качестве авангарда Монастыря.

— Я очень старался. Каждый день выкладывался на полную.

— Знаю, знаю. Ты хороший мальчик, Тянь. Ты действительно не подвел меня, однако, похоже, это я подвел тебя.

Целитель не знал, что на это ответить.

— Никаких утешительных слов? — спросил старейшина.

— Кажется, я плох в утешениях, поэтому перестал даже пытаться. Судя по всему, я худший лжец в секте, в том смысле, что у меня это совершенно не получается.

Собеседники не смотрели друг на друга, предпочитая наблюдать за покачивающимся камфорным деревом, укрывавшим их своей тенью.

— Ха. Да, ты всегда был в высшей степени честен. Излишне честен.

На это Тянь тоже не знал ответа.

— Могу я спросить тебя кое о чем, Тянь? Зная, что ты ответишь честно.

— Конечно, старейшина.

— Ты ненавидишь меня?

— Нет, старейшина, — ответил юноша после небольшой паузы, покачав головой. — Думаю, я вообще никого не ненавижу. К некоторым людям я испытываю сильную неприязнь, но вы не входите в их число.

— Только думаешь?

— Ммм. Сестренка Лижэнь ненавидит бандитов. Я не испытываю ни к кому такой ненависти, какую она питает к разбойникам.

— Да, представляю себе, — мягко кивнул Жуй Яньцзы. — Я вернулся и просмотрел свои записи о вас пятерых, отправленных тогда в Поместье Ветров. Знаешь, что у всех вас общего? Включая ученицу Линь.

— Склонность подвергать все сомнению, старший?

— Ученице Линь это не свойственно, по крайней мере, так было раньше. Как и ученице Хун. Не совсем. Казалось, у нее уже есть все необходимые ответы. Нет, дело в том, что все вы пятеро по-хорошему должны питать кровную вражду к Монастырю.

Ветер в ветвях деревьев зашумел пугающе громко.

— Несколько месяцев назад ученик Фу впервые за шестьдесят лет нашего знакомства напился до беспамятства. Он едва не ввязался в драку с тремя другими Прямыми учениками, и нам со старейшиной Фэн потребовались немалые усилия, чтобы удержать его от превращения нескольких залов из произведений архитектуры в элементы ландшафтного дизайна. Мне удалось его немного успокоить и поговорить. Причина, по которой ты давно его не видел, заключается в том, что он ушел в уединенную медитацию в пещеру под водопадом высоко в горах.

— Это один из способов справиться с невыносимым стыдом, и далеко не самый худший, — произнес старейшина, сделав долгий выдох. — Я сохранил наш разговор в тайне, как и подобает делам между Мастером и учеником.

На это Тянь тоже не знал, что ответить. Казалось, терялся всякий смысл сообщать старику о прощении, но Лижэнь постоянно твердила ему, что его прощение способно лишь помочь, а не исправить все разом.

— Семья ученицы Су погибла от голода, который вполне можно было предотвратить. Семья ученицы Хун... ты знаешь, что с ними случилось, как знаешь и о судьбе ученицы Линь. Ее клан изрядно получал по шее от многих из нас до возведения барьеров, хотя я задаюсь вопросом, не было ли это попыткой отвлечь нас от собственной ответственности. Что касается ученика Вана, он когда-нибудь рассказывал тебе о своем прошлом? Или о своей семье?

— Только то, что они торговали рисом, — покачал головой юноша.

— Тогда я тоже промолчу об этом. Некоторые зверства должны оставаться в тайне, несмотря на всю их обыденность, от которой меня просто тошнит. Даже дознаватели ни о чем не догадались. Я все понял лишь тогда, когда смог постичь суть этого молодого человека через его поступки и нить его логики.

— Дознаватели не догадались?

— О да. Если бы для обращения в ересь было достаточно лишь этого, разве еретики не плодились бы повсеместно? Естественно, они не стали утруждать себя поисками... подобных вещей, — с горечью в голосе ответил Жуй Яньцзы. Тянь промолчал. Оба прекрасно понимали, что с каждым годом отступников становится все больше. Бесконечные волны людей, готовых принести в жертву других ради собственного могущества.

— Если тебе интересно, никто не подслушивает наш разговор. В сфере Небесного Человека есть свои методы сохранения приватности.

Тянь этого не знал, но это имело смысл.

— А еще есть ты. Тот, кто... простил нас. Или, по крайней мере, простил ученика Фу.

Практик кивнул. Так и было. Далось это нелегко. Боль все еще жила в нем, но он смог.

— Сыновняя почтительность есть фундамент всего сущего, — произнес старейшина, посмотрев собеседнику прямо в лицо. — Каждое социальное правило, любую систему правления, любое человеческое взаимодействие можно в конечном счете свести к соблюдению сыновней почтительности. Все дурные законы и жестокость со стороны власть имущих проистекают из ее игнорирования, пренебрежения ею или неправильного понимания. Поскольку все цепи почтительности сходятся на вершине, в конечном итоге мы все представляем собой единую семью, а потому обязаны жить в гармонии. Гармония это вторая высшая социальная добродетель. Для достижения гармонии необходимы компромисс и терпимость, даже по отношению к вещам, которые тебе отвратительны. Ты понимаешь, способен ли ты это осознать?

— Нет, старейшина.

— Можешь ли ты понять, что мы, твои старшие, верим в это? — спросил Жуй Яньцзы, прикрыв глаза, на его лице явственно читалась боль.

— Да, старейшина.

— И в отношении самих себя тоже. Верим в наш долг перед наставниками, перед нашими учителями и их учениями, а также в тот порядок, который мы умеем поддерживать. Дабы сделать все это предприятие в принципе возможным.

— Да, старейшина.

Они снова замолчали. Ветви дерева раскачивались на ветру, порхали птицы, жужжали насекомые, по небу плыли облака, и всем им не было абсолютно никакого дела до людей внизу.

— Знаешь, почему твое наказание такое странное? Все потому, что на собрании никто не выразил несогласия с тобой или с Су. Они не соглашались с тем, что следует предпринять, возмущались проявленным неуважением, но ни один человек в том зале на самом деле не отрицал реального положения дел в секте. Коллективное мнение Внешнего двора гласит, что мы преступники и грешники.

Тянь не улыбнулся. Он уже догадался об этом. Для практикующего аскета это был странный вид кары. Его наказывали из-за того, что некоторые старейшины пришли в ярость от его недостатка сыновней почтительности и пренебрежения гармонией. И наказали сравнительно легко, поскольку большинство из тех же самых старейшин в действительности обладали совестью и сгорали от стыда за то, что о них думал Внешний двор.

— Может быть, стоит избавиться от всей системы Прямых учеников, — произнес Тянь, после того как они посидели немного в тишине. — Стереть границу, проведенную между Монастырем и остальной сектой. Никакого Внутреннего или Внешнего двора, никаких Ключевых учеников, никакого избирательного подхода к тому, кому дозволено изучать истинные учения предков. Просто выложите все в открытый доступ, позвольте людям изучать желаемое и преподавать то, к чему лежит душа, а все остальное время посвятите обучению их тому, как быть достойными людьми.

— Ах да, — беззвучно рассмеялся старейшина Жуй. — Как только все получат надлежащее образование, они начнут управлять собой сами, и все пойдет своим естественным чередом к достижению наилучшего из возможных результатов.

— Я не утверждаю, что иерархии не будет, старейшина, — слегка покраснев, стоял на своем юноша. — Просто такой путь породил бы куда лучших людей и сделал бы практиков намного сильнее.

— Ммм.

Маленькие птички прыгали по кустам и вокруг древесных корней в поисках вкусных жуков. Насекомые же не переставали стрекотать, взывая к сородичам, ища пару или кто знает что еще. Ведь если они не могли вообразить себе мир с охотящимися на них пернатыми, то уж тем более не могли представить, как можно не заявлять о своем существовании. Крошечные жизни, отказывающиеся угаснуть без признания.

— Ты действительно считаешь, что учения Древнего Журавля не имеют отношения к секте? — спросил Жуй Яньцзы, казалось бы, из ниоткуда.

— Если они и имеют значение, я этого никогда не замечал. Или, возможно, замечал, но просто не понимал, на что смотрю. Старейшина, если я могу представить, что мои наставники ценят сыновнюю почтительность и социальную гармонию превыше всех прочих добродетелей, способны ли вы представить, чем в моем понимании являются истинные учения секты?

Вопрос повис в воздухе. В конце концов Тянь покачал головой и улыбнулся. Это была болезненная улыбка, но абсолютно искренняя.

— Я не говорю, что Монастырь не совершал благих дел, — произнес юноша, чья улыбка немного смягчилась, когда он перевел взгляд на старейшину. — Совершал, и я благодарен за это. Поколения старших защищали эту землю и людей.

— За ту недолгую жизнь, что я прожил, самым лучшим в Монастыре Древнего Журавля для меня стали Внешний двор Западного Города, мои братья и сестры, брат Фу, Лижэнь. Все это ваше творение. Все они выросли под вашей опекой, и любой из нас мог с уверенностью сказать, что вам действительно не все равно. С вашей статуи в зале каждый день смахивали пыль. Я не ненавижу вас, старейшина. Наоборот, я вам глубоко признателен. В конце концов, именно вы решили, что секте необходимо познать новые истины и жить в соответствии с ними.

— Я рассматривал это как восстановление, — ответил Жуй. — Возвращение к добродетелям наших предков. Судя по дневникам и записям, которые я читал, в первые дни вся секта была именно такой. Герои, шествующие по землям, несущие благословение миру и простым людям, а затем возвращающиеся на гору, чтобы медитировать, практиковать и расти. Спроси меня кто-нибудь, я бы ответил, что проявляю сыновнюю почтительность, а все наши беды проистекают из ее нехватки.

Тянь кивнул. Даосский Мастер Звездное Сито был одним из предков, и все видели, чем это обернулось. Старейшина Внутреннего двора не добрался до этой стороны барьера, будучи еще одним предком. Как, в некотором смысле, Святая и Пожиратель Солнца. Старейшина Жуй бросил на юношу мрачный взгляд, явно угадав его мысли, после чего тяжело вздохнул, покачал головой и отряхнул свои безупречно чистые одежды.

— Ты будешь выжигать уголь в течение года. Я снижаю твою норму до двух партий в неделю, но взамен тебе придется изучить кое-какие священные писания. Как раз о сыновней почтительности, социальной гармонии и учениях Древнего Журавля. Мы будем встречаться каждый месяц для их обсуждения.

— Да, старейшина.

Начав было уходить, старейшина Жуй остановился и оглянулся на Тяня: — Даже несмотря на то, как тебя воспитал ученик Фу, ты все еще...

— Мой наставник относился ко мне как к сыну, поэтому он мой отец. Я уважаю его, я послушен ему и стараюсь как можно лучше воплощать его учения в жизнь. Мои братья относились ко мне как к брату, готовые жить и умереть за меня, поэтому я могу жить и умереть за них. Кто из тех людей, что уничтожили клан Ся, кто закрыл глаза на резню семьи Хун, кто отвернулся от трагедий сестры Су, сестры Линь и брата Вана, посмеет заявить, что они делали для нас то же самое? Так почему мы должны следовать за ними или их учениям? Мы не говорим, что откажемся от этого. Мы просим дать нам причину, от которой нас не будет тошнить. Не заставляйте нас снова грешить.