Он остро реагировал и попросту сбегал. Разве Лижэнь больше не позволялось даже прикасаться к кому-либо или принимать чужие прикосновения? Больше нельзя было получать комплименты? Разве кто-то другой, кроме него, не имел права восхищаться ее красотой? Неужели теперь он превратился в человека, вправе решать, что ей делать, а чего не делать?

Юноша считал ее своей спутницей на пути Дао. Говорил, что без нее нет бессмертия. И теперь он действительно собирался закатить истерику из-за того, что кто-то другой оценил ее великолепие так же, как и он сам? В этом не было ничего даосского. И ничего зрелого. Рационально практик все это прекрасно понимал. А эмоционально? Эмоционально внутри него сидел обожженный ребенок, лишившийся части пальцев и зубов, который мертвой хваткой вцепился бы в Лижэнь руками и ногами, вопя во все горло: «МОЕ! Я УБЬЮ ЛЮБОГО, КТО ЕЕ ЗАБЕРЕТ!»

Все дело заключалось в исходящем от нее тепле и уюте. В глубоком, пробирающем до костей чувстве безопасности от осознания того, что ему больше никогда не придется летать в одиночестве. Никогда больше не копаться в мусоре одному. Никогда больше не пытаться завязать узел, имея в распоряжении лишь указательный и большой пальцы.

Его рука скользнула к малахитовому браслету на запястье, пальцы обвели резьбу, изображающую их двоих в лодке, смеющихся и счастливых. Именно этого он жаждал превыше всего. Товарищества, заложенного в самом понятии спутника на пути Дао. Ему хотелось попробовать интимную близость, действительно хотелось. Кровь пела при мысли об исследовании ее тела, о том, каково это будет, когда она начнет исследовать его собственное. Но Цзыхао предпочел бы провести всю эту жизнь девственником, лишь бы не отказываться от того чувства безопасности, от радости и тепла их совместных дней.

Сейчас же он не чувствовал себя в безопасности.

Каким же глупцом он был. Юноша так долго переживал из-за низкой самооценки Лижэнь, из-за ее неспособности осознать собственную привлекательность, что ни разу не задумывался о последствиях того момента, когда другие люди начнут оценивать ее по достоинству. Его собственное тщеславие направлялось преимущественно внутрь себя, он радовался своему закаленному телу ради того удовольствия, которое оно приносило ему самому, а не ради вызываемого у окружающих желания. Нельзя сказать, будто заклинатель оставался слеп к долгим, изучающим взглядам Лижэнь. Он подыгрывал ей, используя это для дразнения и лести. Но все это предназначалось только ей одной. Не для чужаков. Цзыхао не сомневался в устремленных на него взглядах других людей, однако попросту не замечал их. Окружающие не имели значения. Значение имела лишь Лижэнь.

Чувствовала ли Лижэнь нечто подобное, когда увидела, как он пишет письмо даоске Шу? Девушка признавалась в легкой ненависти к ней, пусть это и было несправедливо. Не из-за каких-то действий самой Шу. Не из-за поступков Тяня. А просто за факт ее существования и за угрозу тому, к чему уже прикипело сердце Лижэнь. Тогда он не до конца понял смысл ее слов. Но теперь осознал все предельно ясно. Как только появится возможность, они покинут Пылающее Знамя и поспешат в Хижину Бамбуковой Медицины. Давно пора было оборвать ту нить. Давным-давно.

Воздух с шумом вырвался из его груди, затем легкие расширились и создали вакуум, пустую брешь внутри тела, которую его искусство культивации немедленно заполнило водяной ци. Он чувствовал, как энергия клубится, воронкой вливаясь в него. Дедушка рассказывал, что рыба кунь способна проглотить все что угодно, и она действительно это делала. Она фильтровала поглощенное, отбирая полезные крупицы и исторгая все остальное.

Он остро реагировал, однако Сладкая Голубка действительно переходила границы, а Лижэнь не отталкивала ее. У заклинателя не находилось подходящих слов для описания этой ситуации, но происходящее ему совершенно не нравилось. Вероятно, Лижэнь сейчас чувствовала себя просто отвратительно. Ему следовало бы выйти из медитации и нормально все объяснить. Требовалось лишь изгнать это удушающее чувство из легких. Этот первобытный ужас был ему ни к чему. Его вещи никто не украдет, тем более что они изначально не являлись его собственностью. Лижэнь выбрала его, пришла к нему сама. Она неоднократно доказывала готовность жить с ним и умереть за него. Что еще ему требовалось для ощущения безопасности?

Что-то. Он и сам не знал что. Возможно, эту зияющую пустоту внутри него вообще невозможно было заполнить. Тот постоянный страх, что у него отнимут еду, что крысы будут грызть его во сне. Дыра в сердце, сквозь которую утекало счастье и которая никогда не заживет.

Темные воды сегодня казались невероятно глубокими, не так ли? Возможно, Искусство Бескрайнего Северного Моря совершенно ему не подходило. В конце концов, существовала такая вещь, как избыток инь. Но из этого бескрайнего моря, из самых его глубин поднималась великая рыба кунь и взмывала в синие небеса уже в облике птицы пэн. Он снова взлетит в небо. И сделает это не один. Юноша прекрасно знал, кому принадлежит сердце Лижэнь. Ему просто нужно было перестать вести себя как чертов идиот.

Он мягко вышел из состояния культивации. Практик чувствовал присутствие Лижэнь, сидящей внутри дома. Ее ци пребывала в хаосе, а дыхание сбилось.

— Я слишком бурно отреагировал, — голос Тяня донесся до ее ушей, не потревожив воздух.

— Нет, это была моя...

— Я остро отреагировал. Но мне было на что реагировать. Нам не нужно мусолить эту тему до бесконечности. Я собственник. Раньше я не осознавал, насколько сильно, но это так. Ты прекрасна. И мне не следует быть таким обидчивым, когда это замечают другие. Хотя я бы предпочел, чтобы ты ее отшила.

— Я... понимаю свои ошибки, — наконец произнесла Лижэнь, до этого безуспешно открывавшая и закрывавшая рот в попытках подобрать слова.

— Я чувствую себя просто дерьмово, — внезапно заговорила Лижэнь после недолгого молчания. — По многим причинам, но думаю, суть в том, что я не была... — Девушка постучала костяшками пальцев себя по груди. — Каким бы ни был мой путь Дао, страху и пассивному разложению в нем нет места. Если это имеет хоть какое-то значение, мне не казалось... было ощущение, словно я вернулась в монастырь. Словно я снова оказалась рядом со старшей сестрой.

— Новая каллиграфия выглядит отлично, — произнес Тянь после еще нескольких минут тишины, до этого лишь кивнув в знак понимания, ведь он осознавал, что та ситуация дарила ей чувство тепла и безопасности, точно так же, как сам юноша бережно хранил воспоминания о времени в Храме Западного Города.

— Угу.

— Вложи то, что сейчас чувствуешь, в ту версию, которую повесишь в храме.

— А? — Лижэнь слегка склонила голову набок.

— Подумай над этими словами. Я уже думаю.

— Ты слишком легко прощаешь, — произнесла Лижэнь, качая головой с легкой улыбкой на губах.

— Кто сказал? Сладкая Голубка уйдет отсюда сегодня на своих двоих только потому, что нам скоро предстоит битва. Но как только все закончится, я посмотрю, как она будет рисовать талисманы без больших пальцев.

Лижэнь фыркнула, но все еще не решалась посмотреть Тяню прямо в глаза.

— Эй, Лижэнь?

— Да?

— Не возражаешь заколоть мне волосы? Это успокоит смертных.

— Ты уверен? — замерла девушка. — Я ведь никогда не практиковалась в этом. И... что ты будешь использовать в качестве шпильки?

— Что угодно, лишь бы не дракона. И разве у нас нет времени потренироваться прямо сейчас?

День церемонии возведения в сан начался с процессии. Во главе шествия выступал молодой мечник, несущий длинный посох, увенчанный железным кольцом, с которого свисали еще восемь колец, лязгающих и звенящих при каждом шаге. Следом за ним шли двое Небесных бессмертных, облаченных в сине-белые цвета Монастыря Древнего Журавля. Под их простыми верхними одеяниями в лучах солнца переливалось великолепие золота и черноты.

Казалось, за ними следовал весь город. Лорд Города со своими родственниками шагал позади бессмертных, по соседству с Защитником Города, Генералом Красного Плюмажа и их семьями, местным цензором, магистратами, жрецами, учеными чиновниками, художниками и ремесленниками, причем каждый, кто мог придумать хоть какой-то повод для участия в шествии, отчаянно боролся за место в строю. Те же, кому не удалось пробиться, выстраивались вдоль улиц и наблюдали за происходящим, примыкая к толпе уже после того, как процессия проходила мимо.

Все без исключения знали о происходящем, не являвшемся ни малейшим секретом. Эмиссар Небесного Милосердия и Хранительница-Фея приглашали дух Почтенного Мученика сойти в мир смертных, вознося благовония и подношения, моля его поселиться в статуе внутри посвященного ему святилища. Разумеется, местные жрецы уже проделывали все эти ритуалы, однако, несмотря на неизменность самой просьбы, статус просящих кардинально отличался. Даже самый неверующий человек понимал колоссальную разницу между простым пребыванием божества в храме и его истинным пробуждением.

Звон колоколов и бой барабанов эхом разносились по святилищу, направляя прихожан на их места. Тянь собственноручно изготовил благовония, доведя смертные ингредиенты до самого предела возможностей земной сферы. Сладкие травы и пряная древесная кора дымились, поднимаясь из курильниц и очищая как само помещение, так и собравшихся верующих.

Изваяние выглядело намеренно скромным: на его голове покоилась потрепанная соломенная корзина с наклеенной спереди красной бумагой, в руках оно держало почти сломанную деревянную трость, а тело скрывалось под одеяниями из лоскутов рваной ткани. Как и большинство подобных фигур, статуя оказалась полой внутри. Цзыхао не стал трогать уже лежавшие там священные тексты, но перед началом ритуала счел нужным добавить свой любимый чай земного ранга, а также копию Искусства Притяжения Демонов. В самом конце юноша вложил свои записи по техникам владения ладонями и посохом, которые на данном этапе больше напоминали теоретические размышления, нежели готовые выводы, но все равно несли в себе немалую пользу.

Лицо статуи намеренно скрывалось, однако в ее кулаке был выставлен напоказ палец демона. Скрываясь под личиной Чайного Почтенного, Тянь нуждался в медицине, кулачном бое и всевозможных других навыках, поэтому счел справедливым наделить божество аналогичными способностями. Возможно, его подношения сработают. А возможно, и нет.

В нише святилища царил полумрак, поскольку не было никаких причин добавлять свечи или прорубать окна. Кристаллический палец излучал собственное едва уловимое сияние. В тот день практик трудился изо всех сил, как и Лижэнь, и их совместные усилия привели к воистину невероятному результату.

Тянь и Лижэнь тщательно очистили статую дымом от толстых пучков благовоний, после чего опустились перед ней на колени. Они не собирались бить поклоны, но были обязаны проявить достаточно уважения, дабы впечатлить преклонившую колени толпу позади себя.

— Настал благоприятный день и час, и народ собрался воедино. Смертные и бессмертные объединяются, призывая сошествие богов. Я начинаю воззвание! Я призываю Небесного Достойного Дао и его Добродетели проследить за всеми сегодняшними делами и удостовериться, что все боги и духи исполнят свои роли так же исправно, как это делаем мы, просители. Я взываю к Нефритовому Императору, умоляя его ответить на прошение и даровать Почтенному сию высокую должность. Мы молим, чтобы он ниспослал трех Божественных Чиновников для благословения добродетельных, прощения раскаявшихся грешников и отведения всех бед от этого города. Мы призываем Королеву-Мать Юга простереть свою защиту в дни войны и мира и даровать жителям этого города долголетие. Мы взываем к Звездам Счастья, Богатства и Положения, дабы они пролили свое благословение на народ. Мы призываем Алую Птицу, Белого Тигра, Черного Воина, Лазурного Дракона и Желтого Дракона встать на стражу этого города и его жителей.

До этого момента ритуал представлял собой заученное, вполне обычное воззвание, но теперь Тянь вложил больше силы в свою осанку, понимая, что пришло время для самой сложной части.

— Мы приглашаем дух Почтенного Мученика сойти с небес и занять пост Бога Города. Мы молимся, чтобы он стал стражем этого места, изгоняя всех чужеродных духов и призраков, убивая дьяволов, обезглавливая демонов и искореняя всех еретиков. Город возносит поклонение и благовония. Этот же служитель совершает свое личное подношение.

Пальцы Тяня сжались, а дыхание перехватило, но в целом мире не существовало более идеального дара, чем этот.

— Нефритовые четки, давно пропитанные моей жизненной энергией, ци и шэнь, — произнес он, осторожно поднявшись и повесив свои четки на запястье руки, сжимавшей палец демона, при этом расставание с артефактом отдавалось физической болью, словно практик терял нечто невообразимо ценное, то, с чем ему никогда не следовало разлучаться. На него обрушилась жуткая тревога, заставив инстинктивно потянуться обратно к четкам, но он вовремя остановил свои руки.

В этом и заключалась истинная суть жертвоприношения. К тому же, в каком-то смысле, он просто возвращал четки их законному владельцу.

— Эта служительница также совершает личное подношение, даруя сию надпись для благословения святилища в надежде, что Почтенный Мученик сплотит сердца людей, — произнесла Лижэнь, выступая вперед в тот момент, когда Тянь сделал шаг назад.

Она повесила свиток желтой бумаги на стропила, позволив ему развернуться и остановиться лишь у самой земли. Вытащив из своего пространственного кольца кисть длиной почти в четыре фута и широкую чашу, наполненную смесью красных чернил и киновари, девушка окунула кисть и принялась писать. Ее движения отличались грацией, напоминая плавный танец, пока гигантская кисть выводила тягучие линии печати. Девять иероглифов спустились со стропил, излучая непоколебимую волю к продвижению вперед, глася: «Когда Грядет Битва, Идите Вперед Как Один!»

В каждом штрихе ощущалось Дао Лижэнь. Жесткое, безостановочно продвигающееся вперед даже с покрытыми лопнувшими мозолями от постоянных ударов копьем руками и израненными о каменистую почву ногами. Сгорающее от стыда, скорбящее, разъяренное и не желающее отступать ни на единый шаг. Это был путь, ведущий от боли к победе. Тянь слышал потрясенные вздохи толпы позади себя. Дыхание Защитника Города и Генерала Красного Плюмажа участилось, юноша улавливал грохот их сердец и рев кипящей в жилах крови.

— А теперь я открою глаза, дабы Почтенный Мученик мог узреть свой народ! — провозгласил Тянь, снова шагнув вперед и окунув кисть гораздо меньшего размера в киноварные чернила, после чего осторожно снял красную бумагу, проник под деревянную маску и аккуратно нарисовал статуе зрачки. Никто из смертных не смог бы разглядеть скрытые черты, однако его ци филигранно скорректировала скрытое лицо, ведь изначально скульптор совершенно не представлял облика божества и оставил резьбу довольно безликой. Цзыхао изо всех сил постарался воссоздать свое собственное лицо в том виде, в каком он посещал город в прошлом. Возможно, однажды кто-то и заметит сходство, но сам юноша сильно в этом сомневался, поскольку художником он был далеко не самым выдающимся.

— Я призываю Почтенного Мученика сойти, пробудиться и принять свой пост! — громко воззвал Тянь после того, как изящными движениями рук и с предельной концентрацией расставил киноварные точки на ушах статуи, затем на переносице и напоследок — на макушке.

Тянь что-то почувствовал. Ощущение, которое он не мог описать даже самому себе. Словно наблюдать за распускающимся цветком оттенка, не имеющего названия, или обрести мелодию в абсолютной тишине. Что-то в статуе неуловимо изменилось. Она узнала его. Юноше даже показалось, будто изваяние улыбнулось. Он не видел никаких движений деревянной фигуры, но когда практик сделал шаг назад, палец демона оказался засунут за пояс статуи, а четки начали медленно вращаться в руке Почтенного.

В тот день божество действительно заступило на правительственную службу в Городе Пылающего Знамени.