Грянула буря. Вода забарабанила по степной траве, словно марширующая армия. Капли выбивали ритм наступления по сухой земле, переходя на ускоренный шаг у самых стен. Дробный стук тяжелых капель по черепичным крышам поначалу казался чарующим, но вскоре стал оглушительным. Сумерки сменились кромешной тьмой. Зажглись фонари, укрытые под навесами и карнизами, едва освещая землю под собой. Улицы потускнели, превратившись в почти нереальные пространства, зажатые между крошечными лужицами желто-оранжевого света, сочащегося сквозь оконные ставни.

Тянь Цзыхао позволил своему духовному восприятию растечься по городу. Солдатам не нравился дождь. Офицеры направили в караульные помещения за стенами больше людей, чем обычно, и удвоили дозоры. Смена часовых происходила часто: воины стояли на посту час, а затем спускались в сухое помещение, уступая место свежим силам. Круг за кругом они сменяли друг друга, изо всех сил пытаясь всмотреться в непроницаемую тьму и хоть что-то услышать сквозь оглушительный шум ливня.

Даже собственные шлемы глушили защитников, поскольку выпуклая сталь резонировала и искажала звуки, пока потоки воды безжалостно ослепляли глаза.

— Не стреляйте!

— Ради всего святого, не стреляйте!

— Пощадите! Умоляю! Спасите нас!

— Не стреляйте, не стреляйте!

Лестницы со стуком ударялись о городскую стену, надстраиваясь одна на другую и поднимаясь на сорок футов к самому парапету. Солдаты истошно завопили о нападении и подняли тревогу. Неистово залязгали бронзовые гонги, за ними ударили набатные колокола, отчаянно пытаясь пробиться сквозь гул стихии. По скользкой от влаги брусчатке помчались посыльные, спеша доставить донесения Защитнику Города и Генералу Красного Плюмажа. Штурм начался.

— Не стреляйте, не убивайте нас, я солдат, я крестьянин из деревни Чэнь, спасите нас, спасите меня! — надрывались люди, переползая через зубец стены в свете вспыхнувшей молнии. У защитников был четкий приказ, поэтому длинные шесты с железными зубьями безжалостно отталкивали верхние перекладины лестниц от кладки. Воины игнорировали эти вопли, не желая слышать, что голоса молят о пощаде с местным акцентом на языке их родной страны. Лестницы продолжали глухо биться о каменный парапет, и в тусклом свете укрытых от влаги жаровен удавалось заметить далеко не все угрозы.

Десятник бросился вперед, ведя за собой отряд. Первые люди, сошедшие с лестницы, споткнулись и упали перед ним, вскидывая руки. Ужас поразил солдат, ледяной хваткой сковав их нервы. На стоящем перед ними на коленях человеке висели лохмотья армейского мундира. На поднятых вверх ладонях отсутствовали большие пальцы. По лестнице поднималось все больше и больше несчастных. Сотни, а может и тысячи пленников ползли наверх. Они уже заполняли парапет, создавая давку и мешая страже передвигаться, строиться и организовывать оборону.

— Наш приказ очистить стену, любой, кто переберется через парапет, считается врагом, убить их! — рявкнул десятник, выхватывая прямую саблю. Стоя под проливным дождем, он не знал, кого сейчас ненавидит больше: Генерала Красного Плюмажа, кочевников Юу или самого себя, но воинский долг требовал подчинения.

Несколько городских солдат погибли, расчищая стену. В основном по нелепой случайности, поскользнувшись на мокрых камнях и сорвавшись вниз. Кому-то достался удар саблей по затылку или неудачный тычок копьем от товарища по оружию. Все бедолаги, в спешке карабкавшиеся по лестницам, были убиты. К тому моменту, когда десятник опрокинул ближайшую конструкцию, его сердце тоже умерло. Тело командира продолжало двигаться, но взгляд стал чернее этой грозовой ночи.

За стену полетели тюки пропитанного маслом бамбука, осветив картину на земле. Сухой ров был переполнен обезумевшими от страха людьми. У большинства на руках и ногах виднелись кровавые обмотки из тряпья. Позади толпы маячили всадники Юу, подгоняя несчастных кнутами и саблями. Они безжалостно рубили любого, кто хотя бы оглядывался, заставляя пленников лезть на стену.

У живого щита не было ни доспехов, ни оружия, лишь лохмотья вместо одежды, а на ногах отсутствовала даже обувь. Зато лестниц у них хватало с избытком. Сотники стискивали зубы и в бессильной ярости колотили кулаками по парапету, однако долг есть долг. Офицеры понимали, что битва предстоит долгая.

— Сбрасывайте лестницы со стен! Забирайте их себе или ломайте, если сможете, но никого не пускайте наверх! Плевать, даже если там окажется ваша родная мать, бейте ей прямо в глаз и скидывайте тварей вниз! — надрывались десятники, носясь взад и вперед, раздавая подзатыльники опешившим воинам и подавая личный пример.

— Почтенный Мученик, присмотри за мной этой ночью, ибо я сражаюсь с демонами, — бормотали рядовые защитники, когда вообще находили в себе силы мыслить. Думать было почти невозможно. Непрерывный барабанный бой ливня по шлемам, крики людей, пытающихся взобраться по лестницам, истошные завывания внизу. Вопли офицеров, скользкие и неуклюжие древки копий в ослабевших пальцах, повсеместный мрак и ослепляющая вода сливались в единый кошмар. Воздуха катастрофически не хватало, а бой только начался. Прошли считанные минуты. Сколько душ уже оборвалось за эти мгновения?

— Камни! — разнеслась новая команда, ведь при высоте стен в сорок футов целиться не требовалось. Не нужны были даже огромные валуны. Пока часть солдат отталкивала лестницы, остальные швыряли вниз булыжники, проламывая черепа и надеясь заодно переломать древесину. Командиры не собирались тратить кипящее масло. Только не сейчас, когда коварный враг именно этого от них и ждал.

— Подкрепление! Нам нужно больше людей!

— Восточная стена атакована!

— На Южную стену напали!

Ветер усилился, подув на север, принося зной из Пустошей Красного Камня. Ливень, до этого хлеставший по городу, отступил, оставив после себя кажущуюся тишину. Это безмолвие продлилось недолго. Криков оказалось гораздо больше, чем люди могли осознать в пылу схватки. Тучи по-прежнему скрывали луну, и лишь редкие просветы обнажали клочки чуть более светлого неба. Стражники носились по стене, сбрасывая пленников, загнанных на лестницы. Некоторых счастливчиков защитники случайно столкнули внутрь города. Если им повезет пережить падение, возможно, о них позаботятся. На этом их удача заканчивалась. Остальных сталкивали наружу солдаты с холодными, изможденными лицами, казавшимися болезненно бледными под куполообразными шлемами в оранжевом свете жаровен.

Внезапно раздался шипящий звук, похожий на возвращение дождя, смешанный с шелестом камыша и треском ветвей. На парапет обрушился град стрел с гусиным оперением. Большинство из них срикошетило от шлемов или разлетелось в щепки о прочные ламеллярные доспехи. Но далеко не все. Лица воинов, опустошенные необходимостью убивать покалеченных мирных жителей и собственных плененных товарищей по оружию, пронзили смертоносные жала, вынырнувшие из мрака.

— Щиты! Несите сюда щиты! Живо, живо, живо!

Стрелы сыпались непрерывно, словно шипящий ливень. Солдаты вжимались спинами в парапет, надежно укрываясь и дожидаясь прибытия защиты. Но пока они прятались, лестницы снова поползли вверх. Вопящих пленников вновь загнали на деревянные перекладины, вновь ломая оборонительные порядки и заставляя деморализованных защитников подниматься под обстрелом, чтобы сбрасывать их со стен. Только на этот раз падающий на стражников дождь имел узкие стальные наконечники, прочные древки и отменное гусиное оперение.

Любой, кто служил в степях, знал о луках, используемых Юу. Их двойной изгиб означал, что короткое оружие таило в себе взрывную мощь, оставаясь достаточно удобным для стрельбы с лошади, но при этом превосходя по дальности многие тяжелые аналоги пехотинцев. Их конструкция отличалась некоторой сложностью, представляя собой сочетание дерева, рога и шкуры, однако это несомненно были одни из лучших луков, доступных смертным. За исключением одного ужасного изъяна, из-за которого никто за пределами степей не видел в них проку.

Они представляли собой композит из дерева, рога и шкуры, скрепленный клеем. Клеем, который растворялся под дождем. И по всему городу высокопоставленные офицеры и чиновники одновременно осознали, что шаманы Юу умели создавать магические камни, управляющие погодой. Кочевники прибегали к этому нечасто, и метод не считался надежным, но сегодня ночью им это удалось. Хуже того, Юу стреляли из темноты, оставаясь невидимыми для защитников, в то время как городские силы сгрудились на стене, любезно подсвеченные пламенем жаровен. А самым скверным оказалось то, что степняки отлично рассчитали дистанцию до городских укреплений. Им не требовалось целиться. Достаточно было просто бить на определенное расстояние и полагаться на плотность огня.

— Залп! — скомандовал Генерал Красного Плюмажа, который и сам прекрасно понимал подобный подход к ведению боя.

Из-за толстых стен со щелчком сработали тяжелые осадные машины. Раскачивающиеся противовесы описали идеальные дуги убийственной математики, отправляя сотни фунтов камней размером с кулак со скоростью более ста миль в час через триста ярдов степных просторов. Городские орудия тоже били вслепую, но заготовить снаряды из булыжников было куда проще, чем наделать стрел. И в ход шли не только камни. Юу ждала весьма неприятная осада.

На зубчатые стены спешно доставили тяжелые ростовые щиты. Специально обученные воины держали их над головами, словно переносные крыши, пока другие затыкали бреши в парапетах, останавливая как стрелы, так и лестницы. Мучительно тяжело, секция за секцией, защитники укрепляли свои позиции. Ни на мгновение они полностью не теряли контроль над укреплениями. И если только Юу не решатся бросить все силы на полномасштабный штурм одной точки, город вряд ли сдаст стены. Командиры кочевников, очевидно, разделяли это мнение. Из темноты донеслось низкое гудение рогов. Пленникам позволили отступить от подножия стен, бросив раненых и умирающих лежать на поле боя.

Не имело смысла идти в лобовую атаку, когда оборона находилась на пике своих сил. Всегда оставалось завтра, послезавтра и дни после. А тем временем истинная разрушительная мощь этого штурма медленно проявит себя во всей красе.

Находясь в своем внутреннем дворе, Тянь Цзыхао медленно закрыл глаза. Он сжал руки в кулаки, уперся ими в колени и согнулся пополам, раздавленный тяжестью того, что уже произошло, и того, чему только предстояло случиться.

— Сострадание. Что есть сострадание? Прямо сейчас, в этом месте, в это самое время, что оно означает? — выдавил из себя юноша слова, прозвучавшие как нечто среднее между рычанием и всхлипом. Лижэнь перевела на него взгляд, медленно сомкнула веки, а затем поднялась и уставилась на скрытую тучами луну.

— Я не знаю, Цзыхао. Сейчас я совершенно ничего не понимаю.

У подножия стены стонали раненые пленники. Их тела были переломаны падением, руки изувечены, а ступни изодраны, окровавлены и поражены инфекцией после долгого перехода по степи с одними лишь тряпками вместо обуви. Каждый из них отныне представлял собой обузу, лишний рот, калеку, который никогда не пополнит ряды защитников. Даже простое продление их жизней потребовало бы невосполнимых запасов медикаментов.

Окажись они кочевниками Юу, ситуация и так была бы скверной, но эти люди принадлежали к родному королевству. Соотечественники, землячки, некоторые даже бывшие армейские товарищи. И они не молчали о своих страданиях. Вопли и стоны отчетливо разносились до самой вершины стены и даже перелетали через нее. Тысячи голосов сливались в единый жуткий хор отчаяния и боли.

Так в чем же заключалось милосердие в подобной ситуации? Если у сострадания не находилось ответа, куда указывал долг? У Городского Лорда, Защитника Города, Генерала Красного Плюмажа, солдат и чиновников, лекарей и смертных великих мастеров боевых искусств имелись свои обязательства. Даже наемные практики несли бремя ответственности. Долг перед законом. Обязанности, навязанные традициями, культурой и безжалостной политикой осажденного города.

Положение без правильного ответа, где любой выбор обойдется ценой страданий, падения боевого духа и утраты воли к сопротивлению. Ситуация, в которой никакое решение, включая бездействие, не принесет блага. Тянь Цзыхао отчаянно хотел обвинить во всем козни еретиков, но с тошнотворной ясностью осознавал, что степняки Юу не нуждались в чужих подсказках для подобной жестокости. Самому юноше сейчас очень не помешал бы мудрый совет. Он поступал в точности так, как и обещал. Сидел в своем дворе и ничего не делал. Стоило ли ему броситься на помощь раненым? Каким именно? Только солдатам или пленникам тоже? Должен ли он попытаться выскользнуть из города и начать по одному вырезать шаманов? Практик сильно сомневался, что успеет сделать хоть что-то, прежде чем на него набросится полдюжины великих шаманов. Возможно, степные колдуны слегка опасались идти напролом к городским стенам, не зная, какие ловушки там расставлены, но на открытой равнине они точно отбросят всякую осторожность.

Что должен был делать даос, лекарь и просто человек перед лицом всего этого кошмара?