Тянь падал навстречу пылающему озеру кислоты, изо всех сил стараясь замедлить падение. Получалось у него откровенно скверно. Он сделал свое тело настолько легким, насколько мог, но до невесомости пушинки ему было еще очень далеко. Юноша летел животом вниз, раскинув руки и ноги подобно летучей мыши, в отчаянной надежде, что одежда хоть немного поймает воздух и затормозит снижение. Это не особо сработало.

Его мысли лихорадочно метались, прокручивая в голове план. «План». Скорее даже «плн». Все строилось на его скудных познаниях о совершенно немыслимо глубоких космологических и медицинских концепциях. Это было сродни попытке провести хирургическую операцию после прочтения оглавления во введении в анатомию. С другой стороны, это всяко лучше, чем просто сдаться, так что он решил рискнуть.

Тянь чувствовал, как воздух становится все холоднее и плотнее по мере падения. Он понимал, что прошло всего пару секунд, но казалось, будто целая вечность. Воздух словно переходил из газообразного состояния в жидкое, и это несмотря на сине-зеленое пламя, пляшущее над бурлящими водами внизу. В последнее мгновение практик извернулся, чтобы войти в воду ногами вперед. Старшие братья всегда четко наставляли его в этом вопросе: если падаешь в воду, убедись, что приземлишься на ноги. С двумя сломанными ногами еще можно выжить, а вот с раздробленным черепом — никак; к тому же никогда не знаешь, что скрывается под поверхностью.

Сейчас он жалел лишь о том, что так и не научился плавать. Не то чтобы это имело какое-то значение.

Тянь рухнул в озеро ледяной кислоты. Мелкие косточки в ступнях разлетелись вдребезги, лодыжки треснули, малоберцовая, большеберцовая, надколенник, бедренная кость — все рассыпалось. Суставы таза разорвались, вонзившись в кишки, уничтожая плоть и повреждая даньтянь. Сила удара сорвала внутренние органы с их мест, превращая в кровавое месиво о раздробленные ребра и сломанный позвоночник. Мозг принял на себя жесточайший удар. И все же каким-то чудом он не потерял рассудок.

Он находился во чреве демона. Садистская, мучительная смерть была бы здесь вполне уместна. Дьявольское вмешательство было единственным логичным объяснением тому, почему Тянь, будучи полностью парализованным, продолжал испытывать каждую, даже самую малейшую вспышку боли, пронзающую его искалеченное тело.

А затем в дело вступила кислота, и вместе с ней разрушительная ци инь.

Что такое инь? Половина мироздания. Но во чреве демонической птицы она являла собой лишь отчаяние. Тотальную депрессию и сожаление, настолько всеобъемлющие, что они не позволяли даже помыслить о самоубийстве. От этой боли не было иного избавления, кроме смерти, а смерть тебе больше не принадлежала. Оставались лишь неподвижность и растворение.

Вот почему сколопендры так ожесточенно сражались в падении, осознал Тянь. Им приходилось заставлять себя, разжигать в себе всю ярость, лишь бы противостоять этой бесконечной апатии. Но конец всегда один: помойная яма, свалка. Место, куда все отходы отправляются гнить.

Происходящее казалось своего рода сублимацией боли. Тянь знал, что каждая клеточка его существа, снаружи и внутри, бьется в агонии. Знал, что это убьет его в считанные мгновения. Знал, что погружен в кислоту и растворяется с пугающей скоростью. Холод замораживал плоть настолько сильно, что заставлял мышцы и ткани принудительно отмирать. Юноша не знал слова «сублимация» и не подозревал, что воду можно заставить испаряться с помощью экстремального холода. Он распадался на части. Умирал. Был совершенно беспомощен. Не мог пошевелить и пальцем, в то время как холод вторгался в его тело, замораживая даже меридианы.

«Нет роста без инь, нет рождения без ян. Беременность — это инь; плод принимает благословения тела матери и накапливает все необходимое для рождения. Он также накапливает удачу и судьбу», — слова брата Вана пронеслись в его сознании.

«Рождение — это ян. Тебе необходим баланс обоих. Пять стихий, инь и ян. Необъятные концепции. Поистине колоссальные. Но ты погружен в них еще до своего рождения. С момента твоего зачатия инь и ян слились воедино. Невероятное величие, тайны небес и земли, Солнце и Луна, являющиеся лишь воплощениями этих высших принципов — все это сокрыто в постели твоих родителей. Все это сокрыто в тебе, во мне, в каждой травинке, в каждом камне, в каждом дуновении ветра». Брат Ван улыбнулся одной из своих острых, проницательных улыбок.

«А теперь, можешь ли ты превратить эту теорию во что-то практическое?»

«Мои родители выбросили меня на помойку, брат Ван». Тянь не ответил старику вслух. Он лишь кивнул и вернулся к связыванию пурпурного тимьяна на длинных веревках, сушившихся в мастерской.

«Они увидели мое лицо и возненавидели меня. Вышвырнули в мусор и ни разу не пришли искать. Или того хуже, может, они и были теми метателями камней. И я должен быть растроган всем этим? Ведь я не могу отблагодарить мать за все ее "дары", не так ли? Единственное, за что я могу сказать спасибо родителям, так это за то, что они произвели меня на свет. Но после того, как они выбросили меня на помойку, я не могу сказать, что они подарили мне жизнь. Жизнь — это то, за что я сражался. Даже после того, как меня нашел дедушка Цзюнь, жизнь — это то, что я забрал себе сам».

От Тяня почти ничего не осталось. Теперь его тело скорее напоминало некий контур вокруг нервов и мозга. Даже даньтяни и меридианы подверглись коррозии. И хотя кислота давила на них, три поля эликсира продолжали держаться. В нижнем даньтяне, на несколько пальцев ниже пупка, все еще мерцал тусклый свет. Непостижимым образом пространственные кольца не сдвинулись с тех мест, где должны были находиться его пальцы. Как не исчез и дедушка Цзюнь.

«Я сам забрал себе жизнь, брат Ван. Не знаю, ради чего я живу, но я все еще хочу взмыть в небеса. Брат Фу. Дедушка. Смотрите, как я лечу». Разум Тяня истончался, теряясь в боли и отчаянии, но не угасал полностью. В нем еще теплилась искра воли. Та крошечная, неистребимая частица борьбы, которую ни боль, ни болезни, ни одиночество, ни страх так и не смогли искоренить. И этого оказалось достаточно, чтобы начать контратаку.

«За зимой приходит весна».

Пришествие Весны было одним из высших искусств Горы Древнего Журавля, созданным первым учеником самой Древней Журавлихи. Как оно могло быть чем-то простым? Искусство зациркулировало по разрушенным меридианам, стимулируя дыхание преднебесной ци, ярко пылающей в нижнем даньтяне. Оно втянуло в себя энергию инь, холодную и безжалостную, и согрело ее.

Распад тела Тяня остановился. Наступил момент хрупкого равновесия.

Ци инь могла быть демонической. Отчаянной. Воплощением смерти. Но она также несла в себе расслабление, принятие и накопление. Как могла половина мироздания сводиться лишь к одному или двум проявлениям? Энергия инь не была ни плохой, ни хорошей; она становилась лишь тем, что из нее делали. Демон использовал ее, чтобы расщеплять пищу, превращая в силу жестокого убийства. Тянь использовал ее, чтобы расщепить себя — и переродиться.

Инь и ян поменялись местами, и родились пять стихий.

Повреждения меридианов начали медленно восстанавливаться. Нижний даньтянь не зря называли Золотой Печью. Ци из внешнего мира втягивалась внутрь и очищалась в этой мистической алхимической топке, превращаясь в собственную жизненную энергию Тяня. В ту самую силу, что даровала жизнь и крепость телу. И пламенем в этой печи служило не что иное, как дыхание преднебесной ци. Та крошечная струйка энергии, что воплощала собой высший принцип ян — рост!

Очищенная энергия устремилась по меридианам, подобным корням лотоса, расширяя их, делая более упругими и гибкими. То же самое произошло со средним и верхним даньтянями. В изученных Тянем книгах утверждалось, что изменить даньтяни практически невозможно. Их качества фиксировались практически в момент рождения. Но юноша находился в экстраординарных условиях, да и ци инь была отнюдь не обычной.

Это была энергия, очищенная желудком демонизированного ястреба сферы Небесного Человека. Она несла в себе крупицу бессмертия. Восстанавливающееся тело приняло эту накопленную мощь и взрастило новую плоть. Раздробленные кости срослись или полностью заменились новыми. Отсутствующие восстановились.

Теперь Тянь мог посмотреть вниз и увидеть все десять пальцев на ногах. Внутренние органы сформировались заново, втягивая ци пяти стихий для перестройки систем организма. Мышцы отросли гладкими и сильными. Позвоночник перековался: он больше не колебался между тигром и драконом, а стал истинным дождевым драконом в полете!

Холодное пламя плясало по его телу, постоянно пытаясь сжечь его дотла. Но оно было обречено на поражение. Уничтоженная им плоть восстанавливалась и чинилась с помощью ци самой демонизированной птицы.

Инь достигла своего предела. Тянь стал искрой чистого ян, запустившей трансформацию. Древо пустило глубокие корни и подавило темные воды. Порча обернулась очищением. Демоническая энергия стала бессмертной. Перерожденное тело теперь несло в себе едва уловимый оттенок этого небесного дыхания.

Единственным местом, где реконструкция, казалось, дала сбой, были руки Тяня. Волны бессмертной энергии раз за разом разбивались о них и откатывались назад. Словно там стояла стена или барьер. Невидимый, неосязаемый; даже разъедающая сила инь не могла его разрушить. Однако этой ци инь было невероятно много. А Тянь отличался упорством.

Он неустанно бомбардировал преграду, а когда это не сработало, сузил фокус. Его средние пальцы! На левой руке он был уничтожен вплоть до места между первой и второй фалангой, а на правой — до первой фаланги. Юноша вложил все свои усилия в исцеление только этих двух пальцев. Энергия все накапливалась и накапливалась, давя и бурля на невидимый барьер. Неумолимо нарастая. Он почувствовал, как преграда слабеет. Тянь прорвался сквозь боль и надавил своей ци еще сильнее!

В момент прорыва не раздалось ни треска, ни звона разбитого стекла. Но тот, у кого были подходящие уши, мог бы едва уловимо расслышать торжественный гул древнего храмового колокола. Энергия хлынула по телу Тяня, циркулируя куда более плавно, чем когда-либо прежде. Что-то в нем изменилось. Что именно, он не знал. Но изменения определенно произошли, и в лучшую сторону. Практик попытался продолжить восстановление остальных пальцев, но это было сродни попытке разбить гору яйцом. Придется подождать еще одного периода накопления.

Кислота перестала разъедать кожу. Тянь моргнул. Глаза даже не щипало. Вокруг было темно и жутковато, пространство освещали лишь мерцающие вспышки сине-зеленого пламени. Они также дрейфовали в темной воде. Юноша шел ко дну. Он не знал, сколько времени прошло с его последнего вздоха. Казалось, прошли часы, но с другой стороны, у него не было целых легких так долго. В конце концов его ноги коснулись упругой, скользкой стенки желудка.

Он слышал ужасные гулкие удары. Птица внезапно дернулась, и практик заскользил в сторону. Волны силы сотрясали его, бросая из стороны в сторону, пока он окончательно не потерял ориентацию в пространстве. Раздался оглушительный грохот, и птица завибрировала от яростного клекота. Тянь услышал сверху плеск. Монстр с кем-то сражался. Его братья и сестры погибали.

Этого нельзя допустить. Тянь ощутил пространственные кольца на своих пальцах. Даже посреди всего этого безумия сей факт на секунду сбил его с толку. Как? Что же это за кольца такие? Он отогнал лишние мысли. Не время и не место. Он ущипнул стенку желудка, пытаясь ухватиться за нее сквозь покрывающую ее склизкую слизь. Безуспешно.

Вытащив из кольца походный нож, юноша вонзил его в плоть. Успех, в каком-то смысле. Ему удалось пробить слой слизи, но до самой ткани он едва достал. К тому моменту, когда беглец вытащил лезвие, чтобы оценить нанесенный урон, деревянная рукоять уже бесследно растворилась. Само лезвие тоже покрылось рытвинами и кавернами. Он не стал пытаться ударить снова. Вместо этого использовал остаток клинка, чтобы соскрести как можно больше слизи.

«Знаешь ли ты, что такое язва, пернатый ублюдок?» — подумал Тянь. — «Ну, это будет нечто посерьезнее». Он вытащил запасной нож и врубился в слизистую. Работал он быстро, стараясь проникнуть как можно глубже и расковырять лезвием дыру пошире.

К тому времени, когда растворился второй клинок, кислота проникла в рану и начала разрывать плоть на части. Вскоре Тянь смог просунуть в прореху руки. Затем руки и ноги. А затем преграда поддалась; из разрыва внезапно возникла сила всасывания, и вопли птицы едва не разорвали ему барабанные перепонки.

Тянь оскалился в ухмылке, и его некогда отсутствующие и сломанные зубы теперь белели в темноте. Кислота расширяла дыру. Вскоре давление протолкнет его насквозь и выбросит в тело зверя. Ему придется плыть сквозь кровь и прорубаться сквозь мышцы, чтобы выбраться наружу. И его это вполне устраивало.