Тянь Цзыхао чувствовал, как трещит по швам. Физически юноша находился на пике формы, однако внутри все обрывалось и крошилось от хрупкости. Практик всегда понимал крайнюю жестокость окружающего мира. Осознавал, что со старшими братьями обходятся донельзя несправедливо, а их жизнями разбрасываются слишком уж легко. И все же Монастырь, вне всяких сомнений, был к нему добр.

Само существование Храма Западного Города являлось великой милостью по отношению к нему самому и, насколько послушник мог судить, огромным благом для окрестных деревень. Обитель даровала безопасность и покой в мире, где ни того, ни другого почти не существовало. Разумеется, не бесплатно. Крестьяне проводили свои дни на рисовых полях, прислуживая Храму, в то время как послушники отдавали жизни на полях сражений, служа Монастырю.

Подобный порядок вещей не был справедливым. Так быть не должно. Однако это оставалось лучшим из возможных вариантов, учитывая все обстоятельства. А поскольку секта просуществовала тысячи лет, упомянутое «всё» представляло собой нечто поистине колоссальное. Бесчисленные паутины интересов, целые поколения кланов, накопленные богатства и статусы требовали идеального равновесия. И всю эту махину приходилось постоянно взвешивать на одних весах со стремлением к высшим добродетелям.

Легко и просто рассуждать о бережливости как о Сокровище Дао, вот только ни одна торговая империя никогда не строилась на умеренности. По крайней мере, Тянь о таких не слышал. А без множества купцов, без бесконечного потока припасов разве смог бы Монастырь устоять на ногах? Как бы он снабжал своих людей оружием, снаряжением, материалами для создания формаций и чар, или хотя бы обычным ужином?

Смирение? Насколько смиренным может быть тот, кто претендует на обретение бессмертия? Интендант У сама говорила об абсолютном высокомерии подобного шага. Да и Прямые ученики не отличались особой скромностью, ведь они завоевывали свое положение, постигая великие тайны небес в моменты внезапных озарений. Подобное трудно назвать смирением. Бережливость здесь тоже стояла под большим вопросом, а сострадание и вовсе не играло никакой роли.

Даосские Мастера прекрасно понимали суть праведности и добродетели, но в то же время осознавали невозможность управления огромной и могущественной организацией при условии строжайшего соблюдения этих идеалов каждым ее членом. Поэтому они старались как могли. И результатом этих невероятных стараний стала гибель его братьев и сестер в пустыне ради… чего именно? Ради поисков нового Прямого ученика? Или расстройства планов мерзких чудовищ из Ущелья Черного Железа, какими бы эти замыслы ни были?

Ему было плевать. Наплевать с высокой колокольни. Юноша ненавидел еретиков за ту боль, которую они причинили его товарищам, за их запредельную жестокость. Но с какой стати его должно волновать их вмешательство в коммерческие интересы соседних королевств? Устраивали ли злодеи масштабные рейды за рабами? Пытались ли повернуть реки вспять, обрекая других на голод ради озеленения Пустошей Красного Камня? Заклинатель не знал, да и по большому счету знать не желал. Его собственное сострадание столь далеко не простиралось.

Тетушка У говорила прямо. На стадии Небесного Человека, не являясь при этом Ключевым учеником, практик начинал относиться к секте куда более прагматично. Безусловно, сохранялись теплые чувства, а ресурсы и защиту со стороны Монастыря нельзя было сбрасывать со счетов. Одно лишь наличие рядом опытных наставников, способных ответить на вопросы о трудностях духовного развития, имело колоссальное значение. Но преданность? В конечном итоге верхушка считала обычных практиков расходным материалом. Весь необъятный аппарат Горы Древнего Журавля представлял собой гигантскую воронку, выкачивающую блага на самый верх.

Все эти оборванные жизни и неимоверные усилия уходили на возвеличивание Монастыря, который большинство членов секты так никогда и не увидит. Вокруг не было дураков. Если лояльность высшего руководства к ним носила условный характер, то почему их собственная преданность должна быть абсолютной?

Древние монстры на вершине горы, разумеется, прекрасно все понимали. Они потратили целые эпохи на осмысление этого порядка. И сочли его вполне приемлемым, выбрав лучшее из доступного с учетом всех сопутствующих обстоятельств.

Тянь Цзыхао сидел на корточках в грязи, выводя пальцем круги и закорючки, почти не осознавая движений собственных рук. Он просто пытался продышать переполнявшие его противоречия. Юноша искренне любил свой храм. Любил старших братьев и сестер. Любил родную келью, молчаливые трапезы с перебрасыванием еды из миски в миску и смех, замаскированный под суровые взгляды. Практик восхищался их героизмом и благородством во время странствий по Королевству Широкого Неба. Он мечтал стать таким же, когда повзрослеет.

И при этом все эти замечательные люди служили Монастырю, принимая все вытекающие отсюда последствия. Монастырю, который не являлся абсолютным злом и не проявлял нарочитой жестокости ради самой жестокости. Вот только сидя здесь, в грязи, разглядеть эту тонкую грань было чертовски трудно.

Мысли ходили по кругу, снова и снова. Его старшие товарищи, конечно же, обо всем догадывались. Раз уж он сам додумался до этого в свои грандиозные четырнадцать лет, то они и подавно все понимали. Но все до единого исправно являлись на плац. Ни один не попытался сбежать от войны. Брат Фу, самый добрый и сострадательный человек из всех знакомых Тяня, проводил в боевых вылазках столько времени, что его кровать в обители казалась совершенно ненужным предметом мебели.

Старик прожил невероятно кровавую жизнь. Ему больше не следовало марать свои клинки. Наставник заслуживал покоя в собственном дворике, чтобы наблюдать за птичьими перепалками в ветвях платанов и оттачивать каллиграфию под радостный гомон послушников.

Брат Фу пожертвовал очками заслуг за двадцать лет безупречной службы лишь ради того, чтобы добыть для Тяня руководство по Пришествию Весны. Двадцать лет. Теперь юноша в полной мере ощущал истинную суть этих двух десятилетий. Чувствовал всю тяжесть потраченного времени и уплаченную цену. Двадцать долгих лет ради мальчишки, которого старец едва знал, но всем сердцем пожелал полюбить. Сострадание. Бережливость. Смирение. Разве брат Фу не жил в строгом соответствии с этими принципами? Разве не заслужил долгожданного отдыха? Какая-то мразь вроде боевого дяди Ку способна получить озарение и вознестись на новую ступень, а такой человек, как брат Фу, отчего-то оставался ни с чем.

Безумный бог! Дедушка Цзюнь был абсолютно прав. Лишь безумное божество способно возвышать нечестивцев и жестоко карать праведников!

Все это казалось слишком глобальным, не умещающимся в сознании. Вычерченные на земле круги и закорючки постепенно превратились в схему формации ошеломляющей сложности, или, возможно, в мандалу, понятную лишь величайшим просветленным монахам. Практик поднялся на ноги и отряхнул одежду. Он отказывался понимать подобный порядок вещей. Происходящее было в корне неправильным, и он не мог взять в толк, почему его старшие братья мирятся с таким положением дел. А значит, оставался лишь один выход. Расти. Становиться сильнее, впитывать новые знания, чтобы однажды изменить устоявшийся мир.

На самом деле все донельзя просто. Невероятно трудно, но в то же время предельно ясно. Он давно собирался поработать над своей энергией ян. И сейчас для этого настал идеальный момент.

Перемены в характере Тянь Цзыхао оказались очевидны всем окружающим, однако лекари обратили на них внимание первыми. Юноша и раньше отличался усердием и трудолюбием, но теперь в его действиях сквозила особая вдумчивость. Продлись это лишь день, они бы ничего не заметили. Но подобное отношение сохранялось из смены в смену, неделями, а затем и месяцами. В беседах послушник по-прежнему обладал изяществом рушащейся кирпичной стены, однако все видели его искренние попытки стать лучше. Он изобрел более щадящие способы перемещения раненых с койки на койку, всегда заботливо взбивал подушки и следил за тем, чтобы пациентам было максимально комфортно.

Когда кто-то находился при смерти или мучительно шел на поправку, Тянь всегда оставался рядом. Расспрашивал страдальцев о счастливых временах. Задавал вопросы о всяких пустяках, позволяя старшим товарищам давать ему житейские советы. Слушал их истории или просто давал выговориться и пожаловаться на судьбу. Никто его об этом не просил, он действовал по собственной воле. Порой юноша приходил в госпиталь даже в свободное от дежурств время, лишь ради того, чтобы посидеть рядом с ранеными и умирающими.

При этом Тянь Цзыхао не забрасывал и собственное обучение. Он наблюдал за действиями целителей с маниакальной дотошностью, точно так же, как и за состоянием пациентов. Даже медицинские трактаты не избежали его одержимого внимания. Практик буквально препарировал тексты, отслеживая стадии развития болезней и методы лечения сквозь все запутанные хитросплетения литературных лабиринтов древних авторов.

Когда лекари спрашивали, почему он проявляет такое рвение и заботу, юноша неизменно отвечал, что делает это в основном из злости. И искренне недоумевал, видя их непонимание. Для него-то все было предельно ясно.

Тренировки в боевых искусствах стали значительно интенсивнее. Тянь начинал каждое занятие с напоминания самому себе о том, что Тело Лозы Змеиной Головы относится к стихии Дерева, а значит, является искусством ян, и к нему следует относиться соответствующим образом. То же самое касалось и Техники Громовой Ладони, сочетающей в себе инь и ян. Инь у него хватало с избытком, настала пора сделать упор на ян. Даже Императорские Небесные Ласточки с их предрасположенностью к Металлу несли в себе мощный заряд ян, хотя эта стихия зачастую относилась к Малому Инь. По этому поводу среди практиков велись определенные споры. Однако проблема крылась вовсе не в техниках. Дело было в его собственном мышлении. Пришло время перестать рассуждать как больной, слабый ребенок и начать сражаться подобно старшим братьям.

— Старший брат обладает прямолинейной и свирепой боевой аурой, поэтому я смогу многому научиться, подражая тебе, — заявлял Тянь, который начал сознательно копировать осанку и образ мыслей старших товарищей. Братья из Западного Города находили это зрелище уморительным, остальным же его выходки казались менее забавными, но юноша упорно продолжал гнуть свою линию, нисколько не пытаясь льстить, хотя его слова прекрасно сглаживали острые углы.

— Думай о мире как о поле боя. Любая точка вне твоего контроля представляет собой место, откуда враг способен нанести удар. Следовательно, ты должен максимально расширить зону своего контроля и оттеснить противника туда, откуда он не сможет до тебя добраться, — наставлял его один из братьев Западного Города во время отработки позиционирования. Юноша слышал эти слова и раньше, но на этот раз в его голове словно что-то щелкнуло.

— Совсем как в игре в го. Я стремлюсь не просто нанести прямой удар, но и контролировать пространство вокруг.

— В какой-то мере да, но в то же время и нет. Вот тебе самый базовый пример. Сделай выпад ладонью вперед, — скомандовал старший брат, и Тянь послушно выполнил прием, в то время как его наставник сделал крошечный прыжок назад, оставаясь вне досягаемости. — А теперь преврати этот толчок в глубокий выпад.

Практик шагнул вперед, удлинив атаку на несколько дополнительных цуней. На сей раз его рука достигла груди товарища.

— Видишь? Хоть я и разорвал дистанцию, контроль над пространством остался не за мной. Именно поэтому ты сумел преодолеть это расстояние и достать меня. Возвращаемся в исходную стойку. А теперь снова выпад.

Тянь снова выбросил ладонь, но на этот раз брат уклонился по диагонали. Хоть он и находился вплотную, младшему ученику пришлось бы провести руку через все свое тело, и даже тогда он рисковал не задеть ухмыляющегося противника. Заклинатель попытался нанести удар другой рукой, однако мясистый палец наставника успел ткнуть его прямо в висок.

— Я нахожусь прямо в твоем личном пространстве, но ты его не контролируешь. Теперь это моя территория. Думал, я отступаю? Нет, это была атака! Не позволяй внешнему виду обмануть тебя. Я контролирую пространство, а значит, отобрал его у тебя. Я атакую сквозь него, и оно служит защитным рвом против твоих выпадов. В мире полно отчаянно глупых людей, считающих, будто одного лишь грамотного позиционирования достаточно для победы. Чушь собачья. В исходную. На этот раз ты берешь угол, а я покажу тебе, как правильно пересекать этот ров.

Тянь послушно принял стойку, оказавшись по другую сторону от вытянутого кулака старшего товарища.

— Я буду двигаться примерно со скоростью и силой Шестой стадии, так что будь осторожен, — предупредил брат. Тянь кивнул и рванулся в атаку, целясь в брешь, однако наставник буквально взорвался изнутри, и юноша не мог подобрать лучшего описания для произошедшего. Старший товарищ словно бросился прямо на выставленную вперед руку противника. Пятки ветерана впечатались в подъемы стоп послушника, колени врезались в бедра, а пудовые кулаки обрушились на голову и метнулись к носу. Практику показалось, будто его атакует гигантский паук размером с человека, выпущенный из катапульты.

Выбравшись из пыли и помотав головой, чтобы прогнать звон в ушах, Тянь уставился на широко улыбающегося наставника.

— Жесткие боевые искусства, внешние стили или армейские техники, называй как хочешь, всегда представляют собой взрыв. В них заложено куда больше мыслительной работы, чем может показаться на первый взгляд, но вся суть сводится к внезапному выбросу силы. Нужно ворваться и высвободить мощь максимально быстро и прямолинейно, точно в ту точку, куда ты задумал. Навязать противнику свою энергию.

— Ян. Жесткая, прямолинейная, неумолимая и взрывная энергия, — кивнул Тянь Цзыхао, расплываясь в улыбке.

— В точку. А теперь попробуй сам.

Юноша попытался, и уже через долю секунды снова валялся в грязи с ноющей челюстью и гудящей головой.

— Поверь, младший брат, существует веская причина, по которой мы не учим тебя постоянно сражаться в подобном стиле. Умение сделать шаг назад, собрать воедино свою силу, принять чужое вторжение и обернуть его себе на пользу относится к качествам инь. И если ты не овладеешь ими в совершенстве, то земля станет самым вкусным блюдом в твоем рационе. Тебе необходим баланс. А теперь позволь мне показать, как правильно высвобождать этот взрыв!

Тянь радостно улыбнулся, хватаясь за протянутую руку брата и поднимаясь с земли. Он всегда любил боевые искусства. Спарринг с товарищем, возможность перенимать десятилетия накопленного им опыта приносили истинное наслаждение. Но что еще важнее, юноша постепенно начинал понимать то, чему брат Фу пытался научить его во время игры в салки в пустыне.

Шаг назад и шаг вперед, наступление и отступление, атака и защита. Эти понятия не существовали порознь, являясь двумя сторонами одной медали. Секрет заключался не в том, чтобы полагаться на сложные схемы, а в умении плыть по течению самой природы и текущего мгновения. Отсутствие какой-либо стратегии могло сравниться лишь с величайшим тактическим замыслом. Ты даже не сражался с врагом, ты становился естественным последствием его собственных действий.

Тянь пока не умел применять подобное на практике. Он даже не приблизился к пониманию основ. Но теперь практик мог ясно разглядеть очертания этого пути. У него появилась четкая цель для дальнейшего роста. И если ради ее достижения придется оттачивать навыки ян, то так тому и быть. По мере продолжения тренировок его улыбка становилась все счастливее. Юноша не обладал ответами на все вопросы, да и не был уверен в правильности самих вопросов. Однако он неуклонно становился сильнее, отчетливо видя перед собой дорогу к еще большему могуществу.

Месяцы текли один за другим. Тянь Цзыхао с радостью совершенствовался, успешно игнорируя липкую смолу ненависти, что все еще цеплялась за уголки его сердца.