— К чему эта избирательность? Как Вы до сих пор этого не поняли…

— Чего не поняла? – Рэй не любил выражаться прямолинейно, но решил, что в случае жены это допустимо. Во-первых, она была из Болтона, а во-вторых, похоже, не понимает сказанного, если выражаться расплывчато.

— Нет смысла в разделениях. Все в Ортуране – Ваши враги. Как думаете, кто-нибудь в этой стране может испытывать к Вам хоть какую-то симпатию? – На мгновение показалось, что глаза Роуз наполнились слезами. Взглянув ещё раз, он понял, что ошибся. Виной тому был характерный для глаз жены бледный оттенок. Её глаза были сухими донельзя. Он всегда чувствовал это: она была женщиной, которая, вопреки ожиданиям, редко плакала.

— Значит... Мне просто это терпеть? Что бы другие ни говорили? Что бы ни делали?

— С людьми, что плохо к Вам относятся, я разберусь сам. Проблематично, когда даже собственному мужу нет веры. – Женщина насмешливо фыркнула.

— Как я могу Вам верить? Сами же только что сказали: все вокруг – враги. – Только тогда Рэймонд смог удовлетворённо улыбнуться.

— Вы умны. Раз уж Вы, кажется, всё поняли, надеюсь, впредь будете вести себя иначе. – Роуз, плотно сжав губы, долго смотрела на мужчину, а затем снова отвернулась к окну.

В наконец-то наступившей тишине Рэймонд тоже мог спокойно смотреть в окно. Глядя на мелькавший пейзаж, он снова вспомнил смешное выражение лица Арчибальда Эвери. Привычное раздражение, которое он испытывал к женщине, уже поутихло. Поскольку дело было сделано, и всё улажено, ему оставалось лишь спокойно наслаждаться моментом: это было одно из лучших и забавных зрелищ, которые он видел в последнее время. Однако это длилось недолго. К тому времени, как карета подъехала к особняку, настроение Рэя вернулось к его обычному состоянию: ни раздражения, ни веселья, ровно, без каких-либо эмоциональных всплесков.

Это продолжалось до момента, пока его супруга не отказалась от его эскорта. Игнорируя протянутую Рэем руку, женщина небрежно схватила подол платья и вышла из кареты, проходя мимо. Она что-то пробормотала на антакаре. На своём родном языке женщина говорила очень быстро, однако Рэймонд понял каждое её слово, и в тот же миг его лицо застыло.

— Не прикасайтесь ко мне, это раздражает. – Таковы были слова жены.

***

Плакать хуже, чем злиться. Слёзы ничуть не помогают в жизни. Роуз крепко зажмурилась и распахнула глаза, повторяя про себя важнейший жизненный урок, усвоенный в родном Болтоне.

«— Как думаете, кто-нибудь в этой стране может испытывать к Вам хоть какую-то симпатию?»

Как только в голове всплыл этот невероятно холодный голос, Роуз изо всех сил сжала расчёску в руке.

“Нет, это не может причинить мне боль.” – Повторяя это про себя, словно одержимая, Роуз расчёсывала волосы. Она тоже не любила свою родину и её жителей, так что это не может причинить ей боли.

«— Бо́лтонка! Вот уж Кроуфорд совсем спятил.»

«— Но как же тогда Ваша мать, миссис Кроуфорд, оказалась в таком месте, как Болтон?»

«— Ведь Вам, право, не следует снова переходить реку Тесс, не так ли?»

“Нет, пожалуйста, забудь.” – Навязчиво бормотала про себя женщина. Она сжимала расчёску так сильно, что казалось, та вот-вот сломается, но не могла остановиться. Лучше сломать расчёску, чем плакать. Она не хотела плакать до самой своей смерти. Всё равно эти люди ничего не знают о Болтоне.

Роуз крепко зажмурила глаза и сделала глубокий вдох. Она оставалась так, с закрытыми глазами, до тех пор, пока все эти голоса не исчезли из её головы, и лишь спустя долгое время распахнула их и снова принялась расчёсываться. Ей просто нужно лечь в постель, как будто ничего не произошло. Заснуть и забыть. Едва успокоив свой разум и продолжая расчёсываться, Роуз вдруг услышала чьи-то шаги в коридоре. Тогда же и появился мужчина, которого ей сейчас меньше всего хотелось видеть, одетый в халат. Взгляды встретились в зеркале. При виде этих ужасающе холодных глаз Роуз почувствовала, как её с таким трудом успокоенное сердце безумно забилось. Ярко-голубые глаза Рэя Кроуфорда были самой сутью Ортурана.

Нельзя было на него смотреть. Роуз отвернулась, делая вид, что не замечает мужчину, но он, похоже, не обратил на это никакого внимания и сел на диван за туалетным столиком.

— Возвращайтесь в свою спальню. Мне сегодня больше нечего сказать. – Очевидно, он пришёл, чтобы снова её отчитывать. Роуз никак не могла взять этого в толк. Этот мужчина ведь сам сказал, что «все, включая его, ненавидят её», и этого ему оказалось мало? Ещё есть что сказать ей? Может ещё более оскорбительные слова? От накатившего чувства – не то грусти, не то ярости, сердце заколотилось с новой силой, и Роуз ещё сильнее сжала несчастную расчёску.

— Мне есть что сказать, и это важно. И у Вас нет права указывать мне, куда идти. – «Право». В тот миг, когда Роуз услышала это слово, подавляемый гнев внезапно вспыхнул, словно в огонь подбросили дров. Здесь даже личная спальня не могла по-настоящему принадлежать Роуз. Всё принадлежало ему, всё подчинялось воле мужчины. – Здесь, в Ортуране, личные переживания…

Спокойный голос безэмоционально говорившего мужчины только сильнее подстегнул гнев Роуз. Ей казалось, будто плотина, сдерживавшая её эмоции, рухнула. В следующее же мгновение она, придя в себя, резко подскочила на ноги. В тот же миг она швырнула расчёску на пол: по тихой комнате разнёсся глухой звук.

— Так какие у меня вообще есть права? Если я даже этого сказать не могу? – Когда расчёска покатилась по полу, маска на бесстрастном лице мужчины, наконец, дрогнула.

— Я бы предпочёл, чтобы Вы не были столь эмоциональны. – Несмотря на нахмуренные брови, его тон оставался сухим и отстранённым.

Эмоциональна? Если бы Роуз действительно была эмоциональна, она бы без промедления ударила Эвери по лицу.

— Вы знаете, что мне сказал этот сукин сын? – Женщина почувствовала, как мужчина удивился невольно вырвавшемуся ругательству, но она уже не могла себя контролировать. Именно поэтому Роуз и пыталась избежать разговора. – Предложил мне сигарету. Сказал, выкурите, мол, Вы же заядлая курильщица. – Она пыталась объяснить, насколько это было унизительно и несправедливо, однако ортуранский язык был для неё слишком тягостным. Настолько, что Роуз практически задыхалась. В конце концов, она несколько раз ударила себя в грудь и заговорила на анатакаре. – А потом ещё добавил, что сигареты курят только недостойные женщины. – Стоило заговорить на антакарском, и ей сразу стало гораздо легче на душе. – Так что, я должна была смириться с этими грязными выходками?

Рэймонд, нахмурившись, смотрел на супругу, и Роуз не могла понять, было ли это из-за того, что она ему не нравилась, или же потому, что он пытался расшифровать антакарский. Возможно, и то, и другое.

— Я сделала всё, что могла. Вместо того, чтобы сказать ублюдку заткнуться и проваливать, я выражалась вашим способом, вашим языком!

Рэймонд, чьё лицо уже постепенно возвращалось к обычному бесстрастному выражению, слушая её речь, поднял одну руку, словно удерживая какое-то безумное животное. Будто говоря: «Перестань бушевать».

— Не повышайте голос. И перестаньте говорить на антакарском. Не к добру, если войдёт в привычку. – Невероятно спокойная, безэмоциональная манера. От лёгкости, с которой супруг, словно это было само собой разумеющимся, приказывал ей, что делать и чего не делать, её ярость, что бешено неслась вперёд, резко застопорилась. Рэймонд сказал лишь это и устремил на Роуз спокойный взгляд. Его взгляд был словно у врача, наблюдающего за собакой после прививки от бешенства.

Под этим отстранённым наблюдением Роуз осознала свой собственный вид. Щёки её горели, и, наверняка, сильно раскраснелись, а грудь вздымалась от учащённого дыхания. Даже злиться приходилось в одиночестве, и это было унизительно. Роуз по-прежнему не могла понять, что же такого ужасного она совершила. Ортуранцы говорили всё подряд, не выбирая выражений, лишь потому, что она была болтонкой. И что же, она, которая терпела и терпела, не имела права дать даже столь ничтожный отпор? Даже это было её виной? Притом, что она не произнесла крайне грубых слов?

— Что такого неправильного я совершила?.. – Когда гнев её утих, вопрос сам собой сорвался с уст. Вопрос, который она постоянно хотела задать с тех пор, как приехала сюда. Она хорошо понимала, что для таких благородных людей, как Рэй, она всегда будет казаться неполноценной. Она принимала, когда ей навязывали те ценности и привычки, с которыми она совершенно не могла согласиться. В конце концов, Роуз сама согласилась на этот брак. И на ней тоже лежала ответственность.

Однако её согласие на брак не означало согласия с тем, что «все болтонцы – мусор». Так почему они так сильно… ненавидят её?

— Мой отец, что, умолял за меня? Хватал Вас за штанину? Умолял жениться на мне, или, может, шантажировал Вас? – Она приехала в Ортуран, мало что зная о нём. Но эти люди всегда ненавидели Болтон и, очевидно, продолжали ненавидеть. Должна же была быть причина, по которой этот человек женился на женщине из страны, которую они так презирали? – Если нет, то у Вас тоже должна была быть причина согласиться на этот брак. Так почему же только я оказываюсь виноватой? – К тому же, по словам её отца, предложение о браке исходило от этой стороны. Она не верила этому безоговорочно, но всё равно, обе семьи, должно быть, пришли к соглашению.